— Ну, тут всё просто, Юрочка, — улыбнулась и ответила вместо Бориса Катерина. — «Ёжик — птица гордая, пока не пнёшь — не полетит!» — процитировала слышанную от меня же присказку она.

— То есть… — медленно поднял на неё круглеющие от осознания глаза я. — Это ты?.. Только, чтобы меня… «пнуть»⁈ Всё. Это. Устроила? — с каждым произносимым словом закипал всё больше. К концу фразы, даже искрить начал от еле сдерживаемой злости. От того, что на меня начинало накатывать изнутри, из той чёрной бездны, что таилась в глубине моей не самой доброй души.

Искрить… в прямом смысле. Между моими хищно скрюченными от злости и желания кое-кого разорвать, пальцами, больше напоминавшими в этот момент птичьи когти, начали проскакивать мелкие, но яркие и злые колючие электрические разряды, грозившие вот-вот перерасти в электрические высоковольтные дуги, а после и в яркие белые молнии. Вид этих искристых пальцев заставил первым увидевшего их Бориса округлить уже свои глаза и напрячься.

— А что? — при этом, совершенно не поддалась моему психологическому давлению и продолжила улыбаться Катерина. Ещё и ресничками своими «наивно» похлопала. — Разве, плохо получилось? Такой хороший, мощный скачок в развитии: с Витязя сразу до Богатыря, да ещё и аж Белого Пламени! Как у самого Рюрика. Тебя теперь, чуть ли не его реинкарнацией в среде Аристократии считают. А простой люд и вовсе, как на божество молится.

— А то, что я… — начал и осёкся, поправил себя и продолжил снова чуть аккуратнее, но при этом, гораздо злее. — А, если бы я там под этим давлением совсем с нарезки слетел⁈ Как тогда, в берлинской заброшке? И в состоянии аффекта вообще всех там перерезал? Всех, до одного!

— Прям, так и всех? — лукаво улыбнулась она.

— Всех, кроме тебя, — поправился я.

— Доса-а-адно, — снова улыбнулась она и прикрылась своим бокалом, сверкнув над ним искрящимися смехом глазами. — Война бы началась мировая, — добавила она затем, ничуть не смущаясь. — Не первая и не последняя. Подумаешь! Мелочь какая — чего переживать то? Зато подобрал бы сразу две Империи, а не оду, как сейчас.

— Юр, ты обещал мне, что этот самолёт до места назначения точно долетит, — коснувшись моего локтя, с нажимом сказала Алина, заставив меня вздрогнуть от этого прикосновения и замереть, вспомнив, на какой высоте мы все сейчас находимся. И, ладно — мы четверо, среди нас тех, кто не умеет летать или не пережил бы падения с такой высоты, не было, но вот пилот, стюардессы, офицер связи, штурман и ещё несколько человек персонала, по должности своей сопровождавшие Императора в любом полёте или поездке — от их жалко. В моей вспышке-то они не виноваты. А в таком взвинченном состоянии, случайно повредить самолёт для меня, как нечего делать!

— Долетит, — проворчал я, впрочем, уже успокаиваясь. — Я помню о своём обещании, — накрыл её ладонь своей, переставшей к тому времени искрить. Затем посмотрел на Бориса. — Ладно, она, с её суицидальными замашками, но ты-то? Ты-то должен теперь осознавать ту опасность, которая вам всем там грозила? После того, как сам видел «белое пламя»?

— А, как ты думаешь, Юра, ты — первый её Ученик? — вопросом на вопрос ответил Борис. — Или, что методы у неё только сейчас стали такими… специфическими?

И, как-то мне этого объяснения почти хватило. А Борис, тем временем, добавил ещё.

— Или ты думаешь, мне, в своё время, прямо так уж жаждалось поскорее занять Трон? — и улыбка у него, сопровождавшая эти слова, была такая… понимающая, что ли? Такая, что, почему-то ему верилось.

Да и я уже практически полностью остыл. А ещё понял, наконец, смог заметить и осознать, что именно казалось мне в Борисе неправильным, что создавало этот «эффект тёмной долины»: Борис двигался быстро! Нет, не просто быстро, а очень быстро! Так, что наблюдатель успевал увидеть лишь остаточное его изображение, когда он уже переместился в пространстве. Как сама та молния, которой он владеет. Ведь, когда ты её увидел, она уже несколько мгновений, как ударила!

И у Бориса каждое его движение было именно таким быстрым… молниеносным! Просто, он старательно прикладывал на людях усилия, чтобы не показать это: замедленно (для себя) двигался, размеренно говорил, избегал резких движений или поворотов, даже глазами двигать старался плавно. Боже! Представить не могу, какого труда ему, с его Даром и темпераментом стоило научиться вести себя так «по-Императорски»!

А прозвище Молниеносный — вдруг заиграло совсем другими оттенками. Не те оно теперь вызывало ассоциации, что раньше, не те. Так, почему же «вчера» он бил своим мечом так медленно? Не хотел под камерами светить своей настоящей скоростью? Предпочтя избрать более эффектный и наглядный способ моего убийства? Или, понимал, что разрубать меня мечом, без задействования техник Сяня, всё равно, что рубить воду в ручье? Настолько же глупо, утомительно и бесполезно?

— Я так и не услышал, в чём «изящество» вашей комбинации? — насуплено, но уже почти спокойно, вернул разговор к прежней, не переставшей меня интересовать теме.

— В том, что, в итоге этого хода с требованием присяги, — расщедрилась на пояснения Катерина. — Или Император тебя собственноручно убивает, закрывая любые претензии Совета по твоему поводу, либо Императором становишься ты сам, и все претензии Совета становятся просто абсурдными: не настолько же они идиоты, чтобы требовать от тебя покончить с жизнью самостоятельно? — улыбнулась Катерина. — Хочешь не хочешь, а им теперь придётся с тобой договариваться… и взаимодействовать напрямую.

— Гляди ещё, они тебя скоро в сам Совет позовут! — расплылся в улыбке Молниеносный.

— Да, — кивнула Катерина. — Место они тебе обязаны будут предложить. У них теперь нет другого выбора.

— А Россия, между тем, получает себе на Трон неоспоримого Гения, — добавил Борис. — Того, кто в свои семнадцать способен поставить десяток Богатырей и десяток Шашаваров на колени, даже не обнажив меч! Это настолько сильно поднимает наш международный престиж и усиливает переговорную позицию по совершенно любым вопросам, что тебе даже представить пока сложно, Юр, — продолжил тараторить молниеносный. — Я был силён, два с лишним века доказывал всем свою силу. Но я был, на международной арене, только один из равных. Ты же, с твоим взрывным потенциалом, способен стать Первым среди равных! А это уже совсем другой разговор!

— Когда сумеешь это доказать, — ехидно добавила Катерина, словно плеская на нас с Борисом черпак ледяной воды.

— В каком это смысле «оказать»? — нахмурив брови, уточнил я. — Разве Император вообще кому-то что-то должен доказывать?

— Император — нет, — улыбнулась она. — А вот ты — да! Ты юнец семнадцати лет от роду. Официально — всего лишь Витязь. Ту сцену в «колодце» видели только мы и персы. Дарий прикажет своим молчать. Ему это унижение с принуждением встать на колени, совсем-совсем не к образу и репутации. А мы…

— Мы тоже будем молчать, — влез Молниеносный. — Я уже отдал соответствующие распоряжения и выбил из Дарика кое-какие уступки в кое-каких спорных вопросах, давненько уже висящих между нашими державами… Его яички теперь прочно находятся у нас в кулаке! Ведь, если он начнёт ерепениться, то мы ведь можем и повторить дружественный визит «на высшем уровне», — совсем разулыбался Борис. — И, что-то мне подсказывает, что ножки в коленочках у него, к тому времени, сильно крепче не станут…

— Так, кому и что я должен буду доказывать? — перевёл свой взгляд с этого весельчака на Катерину я. Почему-то, глядя на них, я совершенно не видел перед собой существ, проживших в пять-десять раз, дольше меня, древних умудрённых старцев. Заставлял себя видеть, но увидеть не мог. Это напрягало. Ведь, что ни говори, как не ведись на их «простоту», они — именно такие! Одной больше пятисот лет, другому уже за триста!

— Всем увидевшим в моём проигрыше юнцу, «случайном», возможность самим стать Императорами, — ответил, всё-таки, Борис, а не она. — Ведь, для этого, всего лишь надо вызвать тебя на Поединок и победить! Это же куда проще, чем одолеть уже сто лет, как всем всё доказавшего меня? — подмигнул он мне.