Почему за час, а не ровно к рассвету? Тут всё ещё проще: чтобы успеть переработать собранные Бингвэном материалы в обещанный ему Артефакт до рассвета соответственно. Часа мне, обычно, вполне на это хватает. Даже время на некоторые дополнительные эксперименты остаётся.

Потом, с рассвета, без перерыва на обед, сон или отдых, проходит наше занятие с Сянем. Пощады и передышки не просим ни я, ни он. Я — понятно, а вот Бингвэн не просит, так как для него это сделка! Крайне, просто бесстыдно выгодная сделка, в которой он получает неравноценно огромную оплату за слишком малый объём работы. А значит: каждая минута — стоит дорого. И он не имеет право не дать мне эту, бесчестно дорого мной оплаченную минуту.

А с последним лучом солнца, прячущегося за горизонт, обучение заканчивается — начинается наш бой. Точнее, на самом деле, то, что начинается бой, совершенно не означает, что заканчивается обучение. Наоборот! Это, как спарринг, который завершает часовую отработку на лапах. В этом бою я честно, со всем старанием и усердием пытаюсь применить всё, чему успел обучиться у Ли. Чем, кстати, немало его шокирую, ведь для него-то прошёл только один единственный день тренировки, жалкие пятнадцать часов, за которые физически невозможно дать мне столько, сколько я показываю в схватке!

Может быть, он и успевает догадаться о том, в чём именно я жульничаю. Вполне возможно, он даже способен понять, с каким именно Даром мой чит связан. Вот только, у него уже совершенно нет времени или возможности что-то изменить: мы бьёмся насмерть. Победить меня, не убивая, он не способен. Разница в наших боевых возможностях не настолько велика. А отступать или давать ему поблажку я, единожды начав бой, уже не собираюсь.

В итоге, день заканчивается моей смертью. Глаза закрываются… и я просыпаюсь в своей кровати мира писателя. А дальше: будний или выходной день, работа, семья, быт… обыденность.

Помните, я ещё… в первой, наверное, книге высказывал свою боязнь «стать наркоманом», подсесть на этот мир, как на морфий? Даже одно из произведений Гоголя приводил в пример. То, где маленький человек решил променять свою жизнь на красочный сон?

Так вот: я, как никогда близко подошёл к этой грани.

Первые «итерации» этой новой «петли», я ещё проживал в мире писателя полный, полноценный день перед возвращением сюда. Потом стал специально заводить себе будильник, который поднимал меня каждый час в течение всей ночи, чтобы за неё одну, в этом мире успело пройти шесть или семь «итераций». Да ещё и днём, после такого прерывистого ночного сна, нет-нет, да и прикемаришь где-нибудь, прикроешь глаза, отключишься минуток на десять-двадцать.

Потом… уже не час, а полчаса между срабатываниями будильника, и, соответственно, двенадцать-восемнадцать «итераций» за ночь.

Потом — двадцать минут… десять…

Где-то, через месяц моей писательской жизни, я ночью уже толком не спал. Только открывал и закрывал глаза, отсчитывая новые и новые «итерации». И даже будильник уже был не нужен. Я сам по себе постоянно засыпал и просыпался, засыпал и просыпался, засыпал и просыпался, успевая погрузиться в спасительный сон, разве что на минутку-другую…

Естественно, этого не хватало для полноценного отдыха, и день в писательском мире я ходил, словно варёный, так же, то закрывая глаза, то открывая…

Долго так продолжаться не могло. Запас прочности нервной системы не бесконечен. Подобные издевательства над собой исчерпывают его очень и очень быстро.

Сколько? Десять дней я в таком режиме смог продержаться? Двенадцать? Восемь? Очень сложно сказать: всё сливалось и путалось в восприятии.

А потом… я перестал просыпаться ночью.

Нет, не перестал «возвращаться» в тело писателя. Нет. Но перестал просыпаться.

Погибая вечером от меча Сяня, я чувствовал, ощущал себя в его «шкуре», понимал, осознавал это, но… ещё я осознавал, что всё ещё сплю. И не имел никакого желания нарушать этот сон. Я, как бы это… очень грубо и приблизительно говоря, залетал в своё тело, проверял, что оно цело, оно в порядке, что могу в него ещё залететь, после чего… летел дальше. Не тратя лишнего времени на переключение из одной жизни в другую, возвращался назад в мир Княжича, к своему бесконечному дню занятий с Мастером Боевых Искусств Поднебесной.

И всё.

С этого момента, я потерял счёт времени. Потерял любые ориентиры, по которым ещё мог бы хоть как-то, хоть приблизительно посчитать «итерации». Сколько их? Сто или тысяча? Две сотни или двадцать тысяч?

Нет ориентиров. Ни материальных, ни даже метафизических.

Как узники в каменном мешке камеры, в которую не заглядывает солнце, считают свой срок? По приходам надзирателя с кормёжкой и царапинам, которые он оставляет на стенах.

А, если на стенах не остаётся «царапин»? Если, что бы ты не изменил в «камере», к следующей, совершенно такой же кормёжке, все изменения исчезнут? Да и надзиратель… тебя не помнит. Вы каждый раз знакомитесь заново.

Это… наверное, должно быть страшно. Да и было страшно: тот же Билл Мюррей в «Дне Сурка» охреневал совершенно натурально первые свои десятки раз… правда, потом он качественно протёк крышей, смирился и стал получать от этого удовольствие, после чего довольно быстро был выкинут в нормальную реальность, так как с ним стало совершенно неинтересно играть. А ведь, если бы этого не произошло, и он там остался? Насколько сильно бы уехали остатки его крыши? Что бы он делал, допустим, через… миллион «итераций»?Никто, никогда не задумывался об этом?

Однако, у нас с ним есть огромная разница: я сам контролирую этот процесс. И остаюсь в этом дне исключительно по своей собственной воле. И череда бесконечно похожих дней в моём восприятии сливается в одну плавную, очень продуктивную, очень интересную, очень полезную и довольно динамичную тренировку, от которой отпилены вообще все тормозящие, отвлекающие и мешающие развитию факторы!

На моё сознание, на мою «крышу» именно эта «петля» практически никак не влияла. Ведь я не чувствовал её «петлёй». Почему? Из-за почти полного отсутствия «статистов». Ведь я же вообще ни с кем, кроме Сяня Ли, не общался.

Просыпался до рассвета, быстро летел в спорткомплекс, прямо, по воздуху, кратчайшим путём. Никого не встречая, и ни на кого не отвлекаясь по дороге.

А сам Ли… Ну, за исключением первых нескольких минут, когда происходили необходимые «ритуальные» повторения триггерных, переключающих его на нужное мне направление фраз и действий, он же был всегда разный. Каждый раз новый. Мы, как будто, вели один длинный, непрерывный, не прекращающийся и не отходящий от интересной нам темы разговор. Не было этого ощущения «повторяющихся кадров». Даже «дежавю» не было.

Идеальная учебная обстановка…

Но, это я. Это моя способность. Это мой Дар или проклятье, но мой. Я управляю им и использую его. Я.

А Алина?

То, что для меня было «Раем»… чем это было для неё?

Ну, чтобы понять это, достаточно только вспомнить «Палм Спрингс». Кто у нас там хотел отчаянно сломать-разорвать «петлю»? А кому было в ней довольно комфортно?

Баба!

Я, честно говоря, даже не помню, как её там звали. И искать в интернете лень. Довольно посредственный персонаж. Однако, поведенчески довольно показательный.

Вот и тут… Алина ещё очень долго продержалась, надо отметить. Возможно, это связано с её спокойным характером и целеустремлённостью, не знаю. Но факт: трепать нервы и отвлекать она начала только… даст Бог памяти, да — примерно через две «итерации» после того, как я перестал просыпаться в мире писателя.

Сколько это? Даже подсчитать трудно. Но, наверное, что-то около года точно будет.

Год! Целый, грёбаный, год! Это, если подумать, очень и очень много.

Из этого года, она, кстати, почти две трети со мной провела.

Как? Да очень просто: ей надоело проводить бесконечный день в своих, неизвестных мне делах и развлечениях. И она, однажды, пришла прямо к нам, в спортивный зал.

Первую «итерацию» просто смотрела на нас, не вмешивалась, почти не отвлекала. Приходила, уходила. Тихонько садилась на трибуну с ноутбуком на коленях. Что-то делала сама, поглядывала на нас.