В палату переводят через три дня, Костя приходит каждый день, но больше, чем на несколько минут, не пускают. Гормоны играют в коварную, злую игру, заставляя ждать наших встреч, ведь он — единственный, с кем можно поговорить. Хоть ненадолго вынырнуть из водоворота нехороших мыслей, от которых невозможно избавиться.

В палате на шестерых нас четверо. Две молодых девушки на сохранении, Света и Полина, их беременности первые. Одна, Лариса, — после операции, среди нас она самая взрослая, под пятьдесят, матку вырезали.

— А у тебя какой срок? — спрашивает Света, когда все перезнакомились и поделились диагнозами.

— Почти десять недель, — отвечаю, глядя на её круглый животик. — А у тебя?

— Двадцать три недели, — отвечает гордо. — Мальчик.

— И у меня мальчик, — присоединяется к разговору Полина. — Тридцать недель. А ты пол уже знаешь?

— Рано пока, — улыбаюсь. Компания, с которой можно поделиться и просто обсудить волнующие мелочи, как глоток свежего воздуха.

— Первый? — спрашивает Лариса.

— Третий, — говорю, а про себя думаю: «Если выношу». Никаких прогнозов никто не даёт, но я точно знаю, что Костя с лечащим врачом разговаривал, слышала их голоса в коридоре, когда в реанимации лежала. — Две дочки уже есть.

— Ну, и хорошо: няньки есть, пора ляльку.

Как же меня всегда коробила эта фраза! Как будто я рабынь рожала, а не детей! Знаю, что посильно помогать будут, но не собираюсь сваливать на них заботы о младенце, неважно, какого пола. Тактично молчу, не собираюсь вступать в пустые споры. Судя по недовольным взглядам девочек, они со мной согласны. Девочки мне привычнее, но если родится мальчик… Невольно улыбаюсь, представляя малыша. За эти дни ни разу не думала о том, кто же папа, но вечно голову в песок прятать не получится. В принципе, тест по крови можно уже сейчас сделать. Пока не хочу. Не хочу, и всё тут. Пусть останется моим пока.

Телефон наконец вернулся, на нём куча сообщений от Влада. Если скажу, что в больнице, приедет наверное. Но тогда придётся объясняться, нужны ли мне эти разборки, ещё и при чужих ушах? Пишу, что всё в порядке, пришлось срочно уехать к маме, было не до телефона. Не знаю, поверит ли этой банальной отмазке, ведь в Новосибирске связь отлично ловит, но, судя по тому, что не прочитал и пока не отвечает, сам занят, не до меня. Костя приходит ближе к вечеру. Эффектно появляется в палате с букетом гербер, вежливо здоровается с соседками и присаживается на край кровати.

— Мне сказали, герберы гипоаллергенные, их можно в палате держать.

— У меня вазы нет, куда их ставить?

— Бутылку разрежем, если у кого-нибудь есть нож.

Нож находится у Полины. Она давно лежит, у неё даже микроволновка есть, не говоря уже о чайнике. Мы тихо обсуждаем девочек, школу, Костя говорит, что они хотят прийти.

— Не надо. Может, потом, пока не хочу, чтобы такой меня видели.

— Какой «такой»? По сравнению с реанимацией ты выглядишь отлично.

— Нет, Кость. Я позвоню им позже, но здесь им делать нечего.

— Как скажешь. Кстати, я говорил, что мы выиграли тендер на перевозки из Китая? Представляешь эту цепочку?

Мы очень давно не обсуждали его работу, слушаю с интересом, смотрю, как загорелись его глаза. Работа всегда была для него важна, и я гордилась этим. Гордилась успешным мужем, который всего добился сам. Да и сейчас горжусь, что уж там. Всё-таки его профессиональная деятельность с нашими отношениями не связана. Когда Костя уходит, девочки начинают наперебой восхищаться им — к ним мужья почти не приходят. К Полине раз в неделю, в воскресенье, а к Свете и того реже. Как она сказала:

— Как у него время позволяет.

Лариса давно в разводе, дети разъехались, приходить к ней некому. Костя, появляющийся каждый день, в их глазах выглядит редким единорогом.

— Видно, как он тебя любит, — говорит Лариса. — Мой терпеть не мог, когда я болела, поэтому старалась все болячки переносить на ногах. Берегла его нежную психику, — горько улыбается. — В жопу ему дула, а он всё равно ушёл туда, где дуют лучше. С той, конечно, не срослось. Обратно просился, не пустила.

— Я бы тоже не простила! — запальчиво говорит Полина. Света молчит, смотрит на стену, а потом вдруг выдаёт:

— А я простила. Знаю, он и сейчас с ней, пока я тут лежу и пытаюсь сохранить нашего ребёнка.

— Какой мудак! Гнала бы его на все четыре стороны! — кипятится Полина.

— Куда гнать? Мы живём в его квартире, мои родители за две тысячи километров отсюда, я не работаю, полностью от него завишу. Да и люблю всё равно. Дура, да?

— Все мы бываем дурами, — отрезает Лариса. — Я сейчас назад оглядываюсь и не понимаю, ради чего терпела. Детей и сама бы вырастила и подняла. Хотя и так сама это сделала, включенность нашего папы была чуть выше, чем нулевой. С мужчиной должно быть комфортно. А если сапоги жмут, надо выбрасывать.

Я тоже сама смогу, верю в это.

Меня выписывают тридцатого декабря, забирает Костя со словами:

— И слышать не хочу, что ты одна будешь. А девочки и так перепугались, им важно знать, что я смогу подстраховать если что-то случится. К тому же, мы уже меню на праздничный стол придумали и даже почти всё купили.

— Кость, ты же понимаешь… — начинаю, но он обрывает:

— Ты меня не бросила, когда я болел. Я тоже не собираюсь. Встанешь нормально на ноги и вернёшься к себе. А пока я буду рядом.

Он даже ходить не разрешает! До машины довёз на кресле-коляске. Снова метёт, еле ползём в пробке, он постоянно спрашивает, как себя чувствую. В конце концов не выдерживаю:

— Меня бы не выписали, будь всё так плохо! Не волнуйся, всё хорошо.

Обиженно поджав губы, он отворачивается, цедит:

— Это просто проявление заботы. Не можешь себе представить, что я волнуюсь за тебя?

— Прости. Просто… не отвлекайся от дороги, хорошо?

Дом выглядит сказочно, Костя не говорил, что украсил его. Гирлянды мы три года назад купили, но ни разу руки не дошли их повесить — у него вечно времени не было. Хочется язвительно спросить, откуда сейчас появилось, но я глотаю острый комок, перегородивший горло и сдерживаю слёзы. Проклятые гормоны.

— Ты что творишь! — возмущаюсь, когда он открывает дверь с моей стороны и берёт на руки.

— Полный покой, — отвечает строго. Девочки ждут, двери нараспашку, по всему дому плывёт привычный каждому празднику запах варёных яиц, картошки и колбасы. Костя торжественно сажает меня в кресло в гостиной. В углу раскинула лапы ароматная сосна. Обычно мы всей семьёй ездили выбирать, и потом вместе украшали. Традиция, которая с этого года ушла в прошлое.

— Спасибо, — говорю, понимая, что готова вот-вот расплакаться. Спасибо за этот последний Новый год вместе. Надо было всё же сделать тест в больнице, как изменился бы Костя, если бы понял, что ребёнок не его? Но ведь он ни разу не намекнул на возможное отцовство. Мы вернёмся к этому вопросу потом, а эти несколько дней проведём, словно ничего не произошло и не будем делать друг другу нервы. Мне ведь нельзя сейчас нервничать.

Влад

Комфортный вип-зал в клубе, выбранном Кареном, не впечатляет. Не понимаю, что здесь забыл: все эти раскрашенные девицы с фальшивыми улыбками и нулём интеллекта не вызывают ничего, кроме брезгливости. Раньше выбрал бы одну, чтобы ночь скрасила, но сейчас ни на кого из них смотреть без отвращения не могу. До полуночи осталось меньше получаса, лучше бы дома остался, встретил Новый год один, чем так.

— Быть телохранителем, наверное, так интересно! — тянет то ли Ангелина, то ли Сабина, покачивая бокал с мартини в руке. Картинно подцепляет оливку и отправляет в рот. Всасывает медленно, не сводя глаз. Сейчас облизнётся. Бинго! Демонстрация своих умений в полной красе. Платье обтягивает в нужных местах, если пластика была, то профессиональная, не подкопаешься. Губы в меру пухлые, ресницы — не опахала. Девочка знает, как выгодно себя продать. Жаль только, тупая, как пробка.