Виноват перед ней, эту вину ничем не искупить, не загладить. Она душит, постоянно со мной, во мне. Из прихоти, желания почувствовать себя альфа-самцом разрушил брак, и что имею по итогу? Пустоту. Без Виты я ноль без палочки. Лежу в нашей спальне один, в темноте, глаза на мокром месте. Если бы она только была рядом! Прижаться и никуда, никогда от себя не отпускать. Каждый день доказывать, как сильно нужна, как ценю. Дышать ею и не надышаться, родной моей, любимой девочкой. Лёгкие сжимаются, больно, слишком больно, физически невыносимо. Вернись ко мне, прошу! Всё сделаю, что скажешь, никогда не упрекну, да и не в чем мне тебя упрекать. Вернись, и я всё сделаю, чтобы не пожалела! Утыкаюсь в подушку, беззвучно трясусь. Навсегда ведь потерял, и винить только себя. Жить с этим, зная, что она счастлива. Разве не это главное? Разбил ей сердце, растоптал, унизил, поэтому заслужил всё. Отдача оказалась слишком болезненной. Именно сейчас начал осознавать, что случилось. Конец.

Утром с трудом разлепляю глаза, голова чугуном залита, картинка смазана, как в артхаусном фильме. Машинально собираюсь на работу, чувствую себя разобранным на множество мелких деталей. Тома уже на кухне, завтракает. Смотрит встревоженно.

— Пап, ты какой-то бледный. Заболел? Может, дома останешься?

Дома? Не знаю, смогу ли, на работе хотя бы получается отвлечься. Прохладная ладонь ложится на лоб, прикрываю глаза.

— У тебя температура. Я сейчас градусник принесу, садись.

Падаю на стул, рубашка прилипает к спине. Где мог заразу подцепить? Да мало ли, где. Болею редко, иногда за весь год ни разу не простужусь, не из тех мужчин с мемов, которые при тридцать шесть и семь помирать ложатся. Тома протягивает градусник, упирает руки в бока Витиным жестом. Сердце ноет. Говорят, все болезни от нервов, но я же не неженка какая-то, чтобы слегать в постель из-за душевной боли! Это даже не смешно.

— Давай сюда, — командует дочь, протягивая руку. Качаю головой, сам смотрю и не верю глазам: тридцать девять и один. Надо что-то выпить, но я даже не знаю, что у нас в аптечке, в последний раз туда заглядывал, когда надо было йод достать, Насте коленку смазать. И то это года два назад было.

— Я сейчас позвоню маме, — говорю, понимая, что в таком состоянии никого ни в какую школу не довезу. Да, Тома и сама добраться может, но Настю надо в спортивную школу завезти, она далеко. В висках пульсирует, набираю номер, жду ответа, чувствую, как изнутри поднимается жар. Может, скорую вызвать?

— Прости, что отвлекаю, — говорю, выдыхая. — Ты можешь Настю в школу отвезти? Кажется, я заболел.

— Что, перебрал с Андреем накануне? — спрашивает, но недовольства в голосе нет, зато слышу беспокойство. Понятное дело — это первый раз, когда позвонил после той встречи, о которой постоянно думаю.

— Нет, температура. Высокая. Не подскажешь, что надо выпить?

— Насколько высокая? — переключается на деловой тон. Услышав, ахает. — Я привезу таблетки, нашу аптечку давно перебрать надо. Ложись и пей больше воды.

Один только звук её голоса дарит облегчение. Не замечаю, как начал кивать, слушая. Тома тут же набирает большую кружку воды, включая взрослую.

— Иди, — говорит, когда я убираю телефон. — Ложись, я помогу.

Вышел из спальни живым, возвращаюсь на половину трупом, с трудом волочу ноги. Пальцы путаются в пуговицах, сбрасываю рубашку, брюки прямо на пол, забираюсь под одеяло, начинает колотить. Если это вирус, девчонки же тоже могут заболеть! Прогоняю Тому из спальни и запрещаю Настю заходить. Отлежусь, переживу, а дочкам, наверное, лучше сейчас уехать к Вите. Она появляется на пороге, как ангел милосердия, или мне в горячечном бреду такой представляется? Приносит запах прелой листвы и тонкий аромат духов, а ещё — свежесть. За час или полтора, что лежу, спальня стала лазаретом, а теперь наполняется запахом лекарств.

— Где ты умудрился заразиться? — с беспокойством спрашивает Вита, касаясь лба. — Меряй температуру, потом дам таблетки.

— Не знаю, — каркаю, с трудом проталкивая слова. Горло распухло, каждый глоток через боль.

— А ну-ка открой рот! — приказывает и заглядывает в горло. — Поздравляю, скорее всего это ангина. Кость, ну, как так-то?!

Мне так плохо, что я даже реагировать не могу, только пожимаю плечами. Свет яркий, глаза болят, с трудом понимаю, что Вита говорит.

— … отвезу и вернусь. А ты пока спи.

То ли таблетки так быстро начали действовать, то ли понимание, что девочки под присмотром, и я — тоже, но буквально проваливаюсь в сон. Первое, что вижу, проснувшись — Вита сидит в кресле с ноутбуком, бодро щёлкает по клавиатуре. Прядь волос упала на глаза и наверняка мешает, но Вита слишком увлечена, не обращает внимания. От неё веет уютом, и глаза снова влажнеют, а может, это просто жалость к себе охватила. Поправляю одеяло, она поворачивает голову на движение, тут же откладывает ноут в сторону.

— Как ты? — спрашивает, подходя и касаясь лба. — Надо температуру померить.

— Хреново, — отвечаю честно.

— Надо горло прополоскать, я купила порошок. Встать сможешь?

— Придётся, — с трудом сажусь, снова начинает колотить. Хочется завернуться в одеяло, как в кокон, накрыться с головой. Вита тяжело вздыхает, уходит в ванную и возвращается с моим халатом.

— Давай, я помогу. Всё у тебя не как у людей: если болеть, то сразу так, с перебором.

Под её тихое ворчание надеваю халат, поднимаюсь и тяжело опираюсь о подставленную руку. Какая нахрен гордость сейчас? Трясусь, как паралитик, медленно бредя в ванную. Волосы мокрые, майка липкая от пота, всё, чего хочу — скорее вернуться в постель.

— Ты… — начинаю сипло. После полоскания хоть немного полегчало, но до сих пор очень больно. — Когда уедешь?

— Куда? — Вита упирает руки в бока. Смотрю на её отражение в зеркале ванной, на знакомую упрямую линию губ. Стиснув раковину, опускаю голову. — Прикажешь тебя тут одного бросить?

— Справлюсь.

Не хочу мешать ей, её планам, которые наверняка были. Не надо со мной сидеть, не ребёнок!

— Да ну? А если хуже станет, как будешь скорую вызывать?

— А если девочки заразятся? Или… ты?

— Девочкам противовирусное дала, сама выпила. Кто ещё за тобой присмотрит? Твоя мама в санатории, сомневаюсь, что Андрей станет твоей сиделкой.

— Не надо, — стискиваю зубы, ловлю её взгляд в отражении. — Не надо тебе быть моей сиделкой.

— Кость, — тяжело вздыхает, — я помню, как ты подхватил ротовирусную инфекцию в Сочи, как ты плакал, когда воспалился зуб, как ты блевал от коньяка, который подарили. Думаешь, меня можно чем-то удивить?

— Я не об этом.

Пойми же, что твоя помощь мне приятна! Эгоистично приятна, а я больше не хочу быть эгоистом. Не хочу твою жизнь портить, не хочу, чтобы из-за меня с тем, другим ругалась.

— А я об этом, — говорит строго. — Давай помогу вернуться. Выпьешь таблетки и попробуй снова поспать.

Как я могу уснуть, когда она так близко? Когда хочется уткнуться лбом в плечо, чтобы обняла, погладила, пожалела. Но я засыпаю, едва проглотив лекарство. Просыпаюсь один. Со стороны Виты горит ночник, за окном темно. Прислушиваюсь — голоса внизу, девочки уже вернулись, и так хорошо становится! Даже о боли на время забываю, погружаюсь в ощущение семьи, целой, настоящей. Счастье — это когда все дома.

Выбираюсь из спальни ночью. Вита пару раз заглядывала, заставляла полоскать горло. Температура немного спала, по крайней мере, могу передвигаться без помощи, не шатает. Спускаюсь на кухню, пересекаю гостиную и останавливаюсь — Вита лежит на диване. Не уехала, а я ведь думал, что просто не стала прощаться. Не спит, приподнимается на локтях, смотрит на меня. В полумраке глаза сверкают.

— Ты чего подорвался?

— Вода кончилась, — показываю пустую кружку.

— Возвращайся в постель, я принесу.

— Почему ты здесь?

Мы говорим одновременно и одновременно замолкаем. Вита садится, пожимает плечами.

— Поживу здесь, пока не поправишься. Тебя это напрягает?