Поучись хоть, Юшков. А то уже тысячу лет никому не дарил цветов.

Лиза

Как же я уже устала сидеть в четырех стенах.

Стою на кухне у окна и почесываю щеку тыльной стороной ладони, потому что чесать ветрянку нельзя, но очень-очень хочется. Чай остывает, а я смотрю в окно на двор, где дети носятся по детской площадке, и пытаюсь вспомнить, каково это – быть здоровой, красивой и без пятен по всему телу.

Телефон вибрирует, звонит Ксюха. Хоть она скрасит мой день сурка.

— Ну, как ты, чешуйчатый монстр? — веселится сестра в трубке.

— Очень смешно, — бурчу я и пью теплый чай.

— Слушай, Лиза, — голос ее резко становится серьезным, — мама на тебя обиделась.

Я закрываю глаза и вздыхаю. Вот этого я и боялась.

— За что? — спрашиваю я, хотя прекрасно знаю за что.

Конечно же за Федю. За «хорошего мальчика», который «так старается» и который «всего лишь пришел проведать бедную больную девочку».

— Говорит, ты была резкой с Федей, — продолжает Ксюха. — И что прогнала его ни за что. А он, цитирую: «так переживал, так переживал».

Недовольно цокаю.

— Я его не прогоняла! Он сам ушел. И, вообще, я не просила маму его присылать!

— Я знаю, — мягко говорит сестра. — Но мама… ну ты же ее знаешь. Она считает, что тебе нужен «надежный мужчина».

— Надежный мужчина мне нужен, я не спорю, — тихо отвечаю я. — Только не тот, которого мама назначила.

Ксюха молчит. И в эту секунду я чувствую, как во мне поднимается знакомая тяжесть. Та самая, которая появляется каждый раз, когда мама обижается. Как будто я снова маленькая, и мое единственное желание, чтобы дома все было спокойно, чтобы никто не расстраивался, чтобы меня любили и не критиковали.

Меня передергивает.

— Ксюх, — я сжимаю пальцами переносицу, — я правда не хочу ругаться с мамой, но я уже устала. И мне из-за этого теперь неловко. Она же добра хотела, вроде как.

— Лиз, — голос сестры становится твердым, — ты имеешь право не принимать Федю. Ты имеешь право не хотеть того, что хочет мама. Ты вообще имеешь право на свою личную жизнь.

Я немного сжимаюсь.

Да, имею. И головой я это понимаю, но в реальности чувство вины сидит в груди, как колючка, и никуда не девается.

— Я поговорю с мамой, — произношу в итоге. — Скажу, что не хотела ее обидеть.

— Только не извиняйся за то, в чем не виновата, — наставляет Ксюха. — Все ей спокойно объясни.

— Да, конечно, спокойно, — грустно усмехаюсь я. — Это прямо моя суперсила.

Сестра смеется, я быстро подхватываю ее настроение и улыбаюсь. Но стоит сбросить звонок, как смех растворяется. Я смотрю на свой телефон и вздыхаю.

Мама обиделась. И я, взрослая женщина, снова чувствую себя той самой школьницей, которая выходит из дома не в том свитере, и теперь должна оправдываться.

Опускаюсь на стул, утыкаюсь макушкой в стенку. Когда же я уже начну жить не так, как удобно маме, а так, как нужно мне?!

Но вот как именно это сделать, я пока не знаю. Вот бы быть такой, как Ксюха. Иногда мне кажется, что она родилась уже взрослой, с хребтом из титана и характером, о который любой мужчина обломает зубы.

Ей палец в рот не клади. Не понравилось жить в браке? Она взяла и развелась. Без истерик, без «а что люди скажут?» и «а как же семья?».

Просто собрала чемодан, взяла Настюху и ушла. Потому что ей было плохо, потому что она так решила, потому что может.

А я?

Я в свои двадцать пять все еще дергаюсь каждый раз, когда мама чем-то недовольна. Ксюха бы и бровью не повела.

— Обиделась? Ну и обижайся, мама, ты взрослый человек, — сказала бы она и пошла пить кофе.

А я сижу, как дура, рассматриваю остатки сыпи на руках и думаю, что надо позвонить, извиниться, как-то сгладить ситуацию. Хотя за что?

Она же сама меня в этот цирк с Федей втянула.

Я вздыхаю.

Даже сидя дома с ветрянкой, я умудряюсь чувствовать себя виноватой перед всеми подряд: перед мамой за то, что не оправдала ожиданий; перед Ксюхой за то, что не такая смелая; перед Димой за то, что вообще оказалась рядом с этим чертовым Федей; перед собой за то, что снова пытаюсь всем нравиться.

Ксюха вот не пытается. У нее все просто: если человек токсичен, она от него отходит. Если мужчина ведет себя как идиот, она ему так и говорит. А если жизнь дает ей под зад, она дает сдачи.

Смелая и решительная, но все же уставшая. Потому что дочка на ней, бывший от алиментов бегает быстрее ветра, а родители… ну, родители всегда считают Настюшу «жемчужиной рода», которую надо спасать от свекрови, от садика, от школы и от всего мира.

Ксюха справляется, но я-то вижу, как ей тяжело. И все равно она остается собой. Она не прогнулась и не растворилась. Я же растворяюсь в человеке, стоит ему на меня посмотреть чуть теплее обычного.

Вот сейчас, вспоминая, как Дима смотрел мне в глаза, как говорил тихим, уверенным голосом «это касается нас», у меня внутри сладко сжимается и одновременно становится тревожно.

Как будто я опять делаю шаг туда, где могу потерять себя.

А вдруг я снова сделаю глупость?

Снова увижу в мужчине всю жизнь?

Снова перепутаю тепло с безопасностью?

— Ксюх, вот как ты это делаешь? — спрашиваю я вслух, хотя наш разговор уже давно закончился. — Как ты так живешь и не боишься?

Ответа, конечно, нет.

Встаю и вновь подхожу к окну. Во дворе вроде ничего не изменилось, кроме…

У подъезда припаркована машина Димы, который уже вытаскивает Варю из автомобильного кресла.

И дальше – самое лучшее. Из-за двери сначала показываются цветы. Огромный пышный букет, почти ростом с саму девочку. А потом я уже вижу Варю, такую серьезную, как будто ей поручили дипломатическую миссию мирового масштаба.

Она идет, слегка заваливаясь на бок, потому что букет живет собственной жизнью и ведет ее туда, куда ему хочется. А рядом идет высокий и до безобразия красивый Дима. И внимательный: одну руку он держит на Варином плече, чтобы она не улетела под тяжестью цветочной артиллерии.

Я машинально прикрываю рот ладонью. И тут Варя задирает голову, смотрит на Диму и говорит ему что-то, но я не слышу.

Мне остается только догадываться.

Лиза

Семейство Юшковых входит в мою квартиру, как будто мы с ними знакомы уже лет сто. Первой входит Варя, еле удерживающая букет красных роз.

Ловлю на себе внимательный взгляд Димы и улыбаюсь.

— Привет, — произносит Дима, и его низкий голос растекается теплой волной по моей груди, — я не знаю, какие цветы тебе нравятся, поэтому взял классику.

Варя делает шаг вперед, старательно вытягивая руки с цветами, и чуть не теряет равновесие.

— Мамуя, это тебе! Выздолавливай! — гордо заявляет она.

Я торопливо подхватываю цветы, чтобы не дать малышке упасть вместе с этим ароматным грузом. Розы вкусно пахнут, лепестки бархатистые, насыщенно-красные, как в вино.

Я подношу букет ближе к лицу и, вдохнув аромат, улыбаюсь так искренне, что щекам становится жарко.

— Я люблю розы, — тихо произношу я, едва встречаясь взглядом с Димой.

Варя тут же подпрыгивает от радости.

— Мы угадали! Мы угадали! — повторяет она звенящим голоском.

— Проходите.

Малышка резво расстегивает липучки на своих кроссовочках и по привычке ставит их у обувницы.

Мы направляемся в кухню. Пока я ищу подходящую вазу для такого большого букета, Варя уже запустила свои ручки в конфетницу.

— Так, Варварёнок, — строго произносит Дима, — мы же договорились, что никаких конфет.

— Но я всего одну, папуй, — жалостливо тянет девчушка.

— Нет. Тебя вчера высыпало на сладкое, давай немного притормозим.

Наливаю воду под цветы, а сама внимательно наблюдаю, как губы Вари надуваются от обиды.

— Давай одну поплобуем, вдлуг она не вкусная? — она не унимается, строит папе глазки, как кот из известного мультика.