Я кладу ладонь на его грудь, где под пальцами ровно и тяжело бьется его сердце.

— Дима, я с тобой честна.

Он закрывает глаза на короткий миг, а потом его губы касаются моей щеки. И от этого прикосновения у меня дрожат колени.

— Спасибо, — выдыхает он.

И только собирается поцеловать меня в губы, как из комнаты раздается звонкое:

— Папуя! Мутики не включаюся.

Мы одновременно выдыхаем. Дима соединяет наши лбы и тихо смеется.

— У нас с тобой очень маленькое окно на романтику.

— Очень маленькое, — подтверждаю я, улыбаясь.

— Ничего, — он целует меня в висок. — Мы свое еще догоним.

И он уходит к дочке. А я стою посреди кухни, касаясь пальцами губ, и понимаю: кажется, я только что позволила ему войти в мою жизнь.

По-настоящему.

Я слышу знакомую заставку мультика, Варино хихиканье и усталый голос Димы. Я выхожу из кухни и осторожно заглядываю в комнату.

Варя сидит на краю дивана, ножки болтаются в воздухе, волосы топорщатся во все стороны. Настоящий маленький одуванчик. На экране что-то поет и прыгает, а малышка пружинит на диване, но не слишком громко, она тоже чувствует, что папа держится из последних сил.

Дима же спит сидя. Слегка наклонившись вперед, подбородок почти упирается в грудь, руки сцеплены в замок.

— Варюша, — шепчу я, — пойдем завтракать.

Она оборачивается и улыбается, как будто я предлагаю ей отправиться в веселое приключение. А потом малышка смотрит на папу, и ее лицо становится удивительно серьезным.

Варя тихонько спрыгивает с дивана, бросает взгляд на плед, свернутый комком в углу дивана, подхватывает его и с самым трогательным усилием пытается накрыть им огромного мужчину.

Получается, конечно, криво: половина пледа висит на полу, другая застряла у Димы где-то под локтем, а серединой она умудрилась накрыть его лицо. Но Варя делает важный вид, отряхивает свои ладошки и удовлетворенно шепчет:

— Пусть спить.

— Пусть, — соглашаюсь я и подхожу к дивану. — Только давай откроем ему лицо, а то ему дышать нечем.

Я осторожно убираю плед с лица мужчины. А потом беру Варю за руку, и мы бесшумно идем на кухню.

Дима

После очередного вызова голова гудит, тело тянет ко сну, но я уже на автомате в своей стихии. Наша работа не ждет, пока ты выспишься, придешь в себя или разберешься в собственной жизни.

Я расписываюсь в журнале, отдаю рапорт о проделанной работе. Краем глаза замечаю, как подполковник Громаков направляется ко мне уверенной и слегка прихрамывающей походкой. Недавно он делал операцию на колене, но хромота только придала ему характера.

— Капитан, подожди.

— Здравия желаю, товарищ подполковник.

Жмем руки, а после Громаков по-отцовски кладет ладонь мне на плечо.

— Ремонт доделал?

— Доделываю, осталось по мелочи.

Громаков поджимает губы и хмурится. Мужик он жесткий, но справедливый. Таких уважают, даже если временами хочется стукнуть головой об стену.

— Через две недели сдаешь служебную квартиру, — напоминает он. Не угрожает, просто ставит перед фактом. — Успеешь?

Я глубоко вдыхаю, спать хочу так, что ног не чувствую. Вчерашний пожар до сих пор долбит по вискам. Перед глазами мелькают кадры, как мужики выносили девчонку лет пяти, как ее отец рвался обратно в квартиру за документами, как у него руки дрожали.

А потом я переключаюсь на Лизу. Ее глаза, когда я стоял на кухне и держал ее за талию. Ее рваное дыхание, ее честность.

И Варя, которая криво накрывала меня мягким пледом, будто я ее любимый пупсик.

Я сглатываю и отвечаю четко, как положено офицеру.

— Так точно. Успею.

Громаков довольно улыбается.

— Смотри, Юшков, тебе с ребенком туда-сюда шататься неудобно. Лучше быстрее переезжай.

Он делает паузу, а потом чуть щурится:

— Женщину себе не нашел?

Этот человек все видит?! А еще любит совать свой прямой нос куда не нужно.

— Работаю над этим, товарищ подполковник.

— Ну-ну. Сложно, значит, — он хлопает меня по плечу. — Иди работай, капитан. Но смотри, не провались со сроками.

— Есть, товарищ подполковник.

— Если нужно, возьми для переезда пару крепких ребят.

— Спасибо.

Громаков кивает и разворачивается, но затем оборачивается снова, будто вспомнил что-то важное.

— И еще, Юшков.

— Слушаю.

— Если в жизни начинается что-то хорошее, — он сужает глаза, — не профукай. У нас работа такая, каждый день видишь, как быстро может все закончиться.

Он разворачивается и уходит, оставляя после себя только запах табака и ощущение, что я получил очень важный совет, который запомню надолго.

После рабочего дня приезжаю в садик. Лиза еще на больничном, поэтому я сразу же направляюсь в группу Вари.

Дочка бежит ко мне, ее кудряшки хаотично скачут. И я не удивлен, почему моя дочь к вечеру уже лохматая.

Я подхватываю ее на руки и прижимаю к себе. Она теплая и пахнет чем-то сладким.

Под щебетание Вари я помогаю ей быстро переодеться. И стоит мне повернуться к выходу, как я вижу Лену.

Она стоит в проеме, скрестив руки на груди, губы поджаты. И я уже по одному ее лицу понимаю, что разговор неминуем.

— Дим, — начинает она, приближаясь к нам, — давай поговорим.

— Лен, давай не сейчас, — я разворачиваюсь к двери. — Мне некогда.

Варя уютно устраивается у меня на плече и начинает играться моим погоном.

— Когда вы переезжаете в новую квартиру? — спрашивает она и следует за нами. — Я могу посидеть с Варей, могу помочь с вещами.

— Не надо, — отвечаю я ровно.

Лена застывает.

— То есть… все? Ты теперь меня вообще к моей крестнице не подпустишь? — в ее голосе слышится дрожь, но я слишком устал, чтобы снова вестись на эмоциональную карусель.

Я медленно поворачиваюсь к ней. Варя обнимает меня за шею, будто чувствует, что сейчас лучше держаться за папу крепче.

— Лена, — говорю тихо, но жестко, — я хочу, чтобы ты осознала, что натворила.

Она моргает и делает шаг назад.

— Я в курсе про полотенце, — продолжаю я. — И про твой внешний вид в моей квартире. И про то, что ты сказала Лизе. Не надо сейчас делать вид, что ты не понимаешь о чем я говорю.

— Дим, я просто…

— Я не буду препятствовать тебе общаться с племянницей, — произношу медленно, чтобы она правильно меня поняла. — Но видеться с Варей ты будешь только в моем личном присутствии. И это не флирт, не подкат, ни намек на свидание. Это мое отцовское условие.

Я разворачиваюсь и выхожу из детской раздевалки. Всеми фибрами души ощущаю на себе ее колючий взгляд. Но это уже ее проблема, не моя.

На улице Варя оживляется. Солнце светит ей прямо в глаза, и она хмурит носик так забавно, что я улыбаюсь.

Мы идем к машине, Варя болтает ножками у меня на руках, а потом резко поднимает голову:

— Папуя?

— М? — я открываю дверь и усаживаю ее в автокресло.

— Надо купить цветы.

— Зачем? — я пристегиваю ремень и проверяю замок фиксатора.

Варя смотрит на меня так серьезно, словно ей не четыре, а сорок четыре.

— Када болеють, — произносит она, четко отделяя каждое слово, — надо далить цветы.

Это что-то новенькое.

— Это откуда ты такое взяла?

— Петя в садике сказал. А есе он сказал, сто када я опять заболею, он мне подалит цветы.

Петя… сказал… Что за Петя? Мне уже стоит беспокоиться?

— Не надо больше болеть, Варварёнок. Пусть Петя тебе просто так дарит цветы, без повода.

Варя сияет.

— Все лавно надо купить цветы для мамуи.

— Варя, — я провожу пальцами по ее мягкой щеке.

— Надо, — упрямо повторяет дочь, совершенно в моем стиле. — Она болееть и глустит. Нас двое, а она одна.

Я закрываю дверцу машины, делаю шаг назад и опираюсь ладонью о крышу автомобиля, смотря на город, на машины, на людей, чтобы хоть как-то собрать мысли.

Ну все.

Похоже, моя дочь только что приняла решение за нас обоих. И, кажется, я этому даже не против.