Как становится сильной. Как броня принимает её.

И как Нараэль, старая невеста Каэля, пытается на неё воздействовать.

Они злились. Но не могли официально защитить — пока не были выбраны.

Это закон планеты, матриархат.

Они могли только внедрить защиту заранее. И ждать.

Всю боль, все эмоции — прятали в сдержанном молчании.

* * *

Выбор

Когда она сняла перчатку…

Когда она прикоснулась к плечу Каэля,

а потом — ко мне,

мир изменился.

Зэйр впервые почувствовал покой.

Каэль — впервые улыбнулся глазами.

И Дариан… просто молча закрыл глаза. Больше не командующий. Теперь — брат.

* * *

. Танец

Танец выбора — ритуал троих.

Ткань, музыка, сплетённые пальцы.

Не страсть — судьба.

Она — в центре.

Они — по бокам.

Каждое движение — клятва.

Каждое касание — огонь.

Зал смотрел в молчании.

Танец напоминал танго с мечами — опасный, чувственный, точный.

— Мы здесь. Мы выбраны.

— Теперь она — не одна.

— Теперь… будет война. Но она её не будет вести одна.

* * *

На балконе после танца они стояли в тени.

Лариса смеялась. Барсик играл с лентой. Кара держала поднос.

Каэль держал руку на клинке.

Зэйр — гладил плечо ларисиной ткани, украдкой.

Дариан… смотрел в небо.

— Она не просто сестра.

— Она не просто судьба.

— Она — наш свет.

— И если кто-то посмеет его затмить…

…они встретят Феникс.

Ночь на планете Дома Раэль была похожа на дыхание огромного зверя — горячая, томительная, с пряным ветром, пахнущим фиалкой, каменной пылью и чем-то ещё… сокровенным. В окнах дворца, сложенного из полупрозрачного янтарного камня, светились мягкие огни — живые огоньки, пульсирующие, будто впитавшие дыхание живущих под этим куполом.

Эта ночь принадлежала Ларисе.

Она впервые ступала по мозаичным коридорам, в которых звенели шёпоты магии, и каждый поворот вёл в иную стихию: вот стены дышали влагой — воздух тут был густ, словно соткан из дождя. В другом крыле — всё было сухим и горячим, и ткань на теле электризовалась, прилипая к коже. В третьем — мерцали зеркала, и отражения следили, будто жили.

Кара шла за ней молча, облачённая в расшитую кобальтом накидку, в которой серебряные нити сплетались в руны покровительства. Белоснежный Барсик, уже немного подросший, прыгал в своих мягких шлепках, настороженно вглядываясь в каждую темноту.

Служанки не касались Ларисы. Они только склонялись в поклоне, опуская взгляды.

— Новая женщина рода…

— Выбранная…

— Та, что соединила огонь и тень…

Она всё ещё не привыкла к этим словам.

В покоях её уже ждали. Комната была не просто спальней — это было святилище рода, с потолком, в котором мерцало небо их мира. Стены были сотканы из ткани и света, а в центре — низкая постель, усыпанная лепестками цветов, которые пахли как дождь на раскалённом песке.

У края комнаты стояли они.

Каэль и Зэйр.

Оба — в одеждах ритуала: плотная, простая ткань, обнажающая грудь, плечи и руки. Только тонкая, золотая нить родового символа тянулась от ключицы к запястью. Их волосы были распущены, их оружие — снято. Но взгляды…

всё ещё были остры.

Каэль, как всегда, стоял чуть в тени, глаза — как уголь и звёзды, губы — плотно сжаты. Он смотрел на неё… будто молил. Но не словами. Вибрацией.

Зэйр был ближе к свету, тёплый, открытый, с лёгкой усмешкой, от которой кожа у Ларисы покрывалась мурашками. У него в глазах читалось другое: если ты дрогнешь — я поймаю.

Если падёшь — стану щитом.

Если коснёшься — приму.

Она подошла, чувствуя, как ткань на её теле дышит вместе с ней. Её ритуальный наряд был тонким, как первый лед. Он закрывал всё, но… обтекал формы, пряча и подчёркивая.

Она была женщиной. Теперь. Здесь. Сейчас.

— Я… не знаю, как правильно, — прошептала она.

Каэль опустил взгляд.

Зэйр шагнул вперёд и, не касаясь, просто произнёс:

— Не нужно. Ты уже сделала выбор. Мы не просим большего. Мы здесь, потому что ты захотела. Мы здесь… чтобы быть.

Она кивнула. И вдруг — порыв ветра сорвал завесу, раскрывая окно. Барсик зарычал тихо, едва слышно. Ветер донёс в комнату тонкий аромат благовоний, и вместе с ним — дрожь.

Лариса прикрыла глаза, а потом шагнула — в центр круга свечей, в который пригласили её мужчины.

Их руки не коснулись её.

Но взгляды…

Они были лаской, обещанием, клятвой.

Каэль сел за её спиной.

Зэйр — напротив.

Она — между ними.

Каждое их движение было ритуалом. Они говорили. О ней. О роде. О защите. О праве. О чести.

И Лариса впервые почувствовала магию их слов, будто тепло их голосов текло по её венам.

Каэль коснулся своей груди — и провёл пальцем до подбородка.

Зэйр повторил, но в зеркальном отражении.

Их движения были зеркальны.

Они танцевали без музыки.

А потом Лариса встала.

Медленно.

И пошла между ними, как в древнем танце. Ткань её накидки развевалась, а ноги ступали босыми по тёплому камню, украшенному родовыми символами.

Она подняла руки — и вплела пальцы в ладони каждого.

И этот танец…

не был чувственным — он был огненным.

Она чувствовала, как жара их тел касается её на расстоянии. Как дыхание Каэля чуть срывается, а у Зэйра напрягается челюсть.

Она слышала их без слов.

И это было глубже прикосновения.

Когда танец закончился, никто не двигался.

Тишина была густой.

Барсик зевнул.

Кара стояла у стены, как статуя, но её глаза горели.

Она… радовалась за хозяйку.

И только потом, когда все вышли — Ларису оставили одну — дверь в её покои мягко открылась снова.

Свет за ней был фиолетово-голубой.

И вошла жрица.

Её волосы были седыми, но лицо — молодым. Она была одета в серебро и чёрный. За ней шли две слепые ученицы, не касаясь пола.

— Лариса Раэль, — сказала она. — Пришла пора узнать то, что хранит твой род. То, что спят в тебе гены. То, о чём молчит твой брат.

Жрица протянула ладонь — и на ней появился свиток. Старый. С живым пергаментом. Он пульсировал.

— Ты не просто женщина рода. Ты — рождённая между мирами.

— Ты можешь нести двоих… троих… даже четвёртого, если захочешь.

— Ты… избранная душа для слияния родов.

— Но если ты не примешь себя…

— Один из них умрёт.

И Лариса поняла…

Это только начало.

Покой храма был дышащим, словно живой организм. Всё — от арки у входа до гобеленов на стенах — вибрировало на невидимой частоте, которую ощущала только кожа. Здесь не было мрамора. Здесь была живая кость богини, как сказала Кара. Камень, выросший из слёз древней матери, пронзённый рунами.

Жрица ожидала меня одна. Высокая, с тем же цветом глаз, что и мой собственный. Её волосы были густыми, серебристо-фиолетовыми, собранными в замысловатую корону, а мантия — будто соткана из тумана, мерцала тысячами тончайших узоров.

— Сядь, Лариса Раэль, — сказала она. — Твоё имя уже живёт в хрониках. Но ты ещё не знаешь, кто ты на самом деле.

Я молча села на низкую подушку из синего бархата. Всё во мне было в напряжении — какая-то древняя, нехоженая часть души чувствовала, что сейчас изменится всё.

— Мужчины молчат. Они всегда молчат, — усмехнулась она мягко. — Но ты — женщина рода. А значит, тебе придётся слушать больше, чем хочется, и принимать больше, чем готова.

Она подняла руку — и откуда-то из воздуха возник хрустальный круг, внутри которого пульсировала живым светом древняя вязь.

— Пророчество, записанное в эпоху Великой Пустоты. Не земное. Оно не из твоего мира. Оно о тебе, но в нём нет твоего имени.