— Я его мать! — крикнула я ему в лицо. — Я защищала его! От твоего мира! От таких, как та стерва в приемной, которая вышвырнула меня! От скандалов! Я хотела ему спокойной жизни!

— Спокойной жизни? — он ударил ладонью о стену рядом с моей головой. Я вздрогнула. — В съемной квартире? В долгах? Когда он мог иметь все? Лучших врачей, лучшие школы, безопасность! Сегодня он мог умереть в районной больнице, если бы я случайно не оказался рядом! Это твоя «защита»?

Его слова били наотмашь. Потому что он был прав. Отчасти. Моя гордость чуть не стоила Мише здоровья.

— Я… я справлялась… — прошептала я, но уверенности в голосе уже не было.

Дамиан навис надо мной. Его лицо было в сантиметре от моего. Я видела каждую пору на его коже, видела ярость, клокочущую в глубине его зрачков.

— Справлялась? — он усмехнулся. Зло. — Ты живешь от зарплаты до зарплаты. Ты врешь всем вокруг. Ты создала карточный домик, Лена. И сегодня я его сдул.

Он отстранился, резко, словно мое присутствие стало ему противно. Прошел по холлу, расстегивая ворот рубашки, словно ему не хватало воздуха.

— Что теперь? — спросила я в пустоту. — Вы уволите меня? Отберете его?

Дамиан остановился у окна. За стеклом сгущались сумерки. Дождь усилился, превращая город в размытое серое пятно.

— Отобрать? — он повернулся. Его лицо снова стало непроницаемой маской бизнесмена. Холодной. Расчетливой. — Суды длятся годами. Грязь в прессе. Скандалы. Это повредит акциям холдинга. И психике… Миши.

Он произнес имя сына с странной интонацией. Собственнической.

— Тогда что? — я сжала руки в замок, чтобы унять дрожь.

— Мы поступим иначе, — он подошел ко мне. Теперь в его движениях не было ярости, только холодная целеустремленность. — Ты хотела сохранить работу? Ты ее сохранишь. Ты хотела денег? Ты их получишь.

— В чем подвох? — я не верила ему. Бесплатный сыр только в мышеловке, а Дамиан Барский был самым опасным конструктором мышеловок.

— Подвох в том, что ты больше не принадлежишь себе, Смирнова, — он взял меня за подбородок, заставляя поднять голову. Его пальцы были жесткими. — Мой сын не будет расти «безотцовщиной». И он не будет жить в хрущевке.

Он наклонился, и его шепот обжег мне губы:

— Ты переезжаешь ко мне. Сегодня же. Вместе с Мишей.

— Что⁈ — я попыталась вырваться, но он держал крепко. — Нет! Ни за что! Я не стану твоей… содержанкой!

— Ты не поняла, — его глаза потемнели. — Это не предложение. Это ультиматум. Либо мы играем в счастливую семью, я признаю отцовство, и ты живешь в моем доме на правах матери моего наследника. Либо…

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

— Либо я задействую юристов. Я докажу, что ты подвергла жизнь ребенка опасности, отказавшись от госпитализации из-за отсутствия денег. Я докажу, что твои жилищные условия не соответствуют нормам. Я уничтожу тебя в суде, Лена. Я заберу его, и ты будешь видеть сына по выходным. Под присмотром охраны.

Слезы брызнули из моих глаз. Это был удар ниже пояса. Жестокий. Подлый. Эффективный.

— Ты чудовище, — прошептала я.

— Я отец, который защищает свои интересы, — парировал он. — Выбирай. Прямо сейчас. Пентхаус, полная обеспеченность, лучший уход для Миши и ты рядом с ним 24/7. Или война, которую ты гарантированно проиграешь.

Я посмотрела на закрытые двери операционной. Там был мой мальчик. Мой смысл жизни.

Если я соглашусь — я попаду в золотую клетку к хищнику.

Если откажусь — я потеряю сына.

Выбор без выбора.

Я сглотнула комок в горле. Подняла глаза на Дамиана.

— Я согласна.

Уголок его губ дрогнул в победной усмешке.

— Умная девочка.

В этот момент двери операционной открылись. Вышел профессор Войцеховский, стягивая маску.

— Операция прошла успешно. Мальчик просыпается. Жить будет.

Дамиан выдохнул. Впервые за этот час я увидела, как напряжение покидает его плечи.

Он повернулся ко мне, и на секунду, всего на долю секунды, в его взгляде не было холода. Только облегчение.

— Идем, — сказал он, протягивая мне руку. Не как пленнице. Как партнеру. — Идем к нашему сыну.

Я посмотрела на его ладонь. Широкую. Сильную. Ладонь, которая могла раздавить меня или защитить.

Я вложила в неё свои дрожащие пальцы.

Капкан захлопнулся.

Его ладонь была горячей и сухой. Жесткой. Это не было рукопожатие любовника или друга. Так скрепляют сделку по слиянию и поглощению, когда одна сторона диктует условия, а вторая — подписывает капитуляцию, чтобы не быть уничтоженной.

Я хотела отдернуть руку, но пальцы не слушались. Я смотрела на наши соединенные ладони и физически ощущала, как невидимые наручники защелкиваются на моих запястьях. Щелк. Теперь я собственность корпорации «Барский». Инвентарный номер присвоен.

— Константин отвезет твою мать домой, — произнес Дамиан, разрывая контакт первым. Его тон не терпел возражений. Он уже переключился в режим логистики, решая мою жизнь как очередную бизнес-задачу. — Ты поедешь со мной. Собирать вещи.

— Мне нужно попрощаться с мамой… объяснить ей… — голос дрожал, срываясь на шепот.

— Объяснишь потом. По телефону. Сейчас время — самый дорогой ресурс.

Он развернулся к моей маме, которая все еще сидела на кожаном диване, комкая в руках мокрый от слез платок. Она выглядела маленькой, потерянной старушкой на фоне хрома и стекла VIP-отделения.

— Ольга Петровна, — обратился к ней Дамиан. Не «бабушка», не «няня». По имени-отчеству. Он запомнил. — За внука не волнуйтесь. У него лучшая палата и лучшие врачи. Мой водитель отвезет вас домой.

Мама подняла на него глаза, полные страха и немой благодарности. Она не знала всей правды. Не знала про шантаж, про угрозы судом. Она видела только богатого благодетеля, который спас её внука.

— Спасибо… храни вас Бог… — пролепетала она.

Мне захотелось закричать. «Мама, не благодари его! Он чудовище! Он украл нас!». Но я промолчала. Ком в горле стал размером с теннисный мяч.

— Идем, — Дамиан снова коснулся моего локтя. На этот раз легче, почти направляюще, но я чувствовала тяжесть его власти.

Мы вышли под дождь. Питерское небо окончательно прорвало, и вода лилась сплошной стеной, смывая грязь с тротуаров, но не с моей души. Охранник тут же раскрыл над Дамианом огромный черный зонт. Барский притянул меня к себе, чтобы я не промокла, и меня обдало запахом его парфюма — морозная свежесть и горький табак. Этот запах теперь станет моим воздухом.

— Адрес, — бросил он, когда мы сели в прогретый салон «Майбаха».

Я назвала улицу. Окраина. Спальный район, застроенный панельными пятиэтажками еще при Хрущеве. Район, где фонари горели через один, а асфальт во дворах напоминал лунный ландшафт после бомбежки.

Дамиан вбил адрес в навигатор. Бровь его иронично изогнулась.

— Живописно.

— Не всем достаются пентхаусы по праву рождения, — огрызнулась я, отворачиваясь к окну. Стекло было тонированным, отделяя меня от мира. Моего мира, который я стремительно теряла.

— Я не родился в пентхаусе, Смирнова, — спокойно ответил он, выруливая со стоянки. Машина шла плавно, как корабль, глотая неровности дороги. — Я вырос в интернате.

Я резко повернулась к нему.

— Что?

— Ты плохо изучила биографию своего босса, — он усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги. Его профиль в свете уличных фонарей казался высеченным из мрамора. — Мой отец узнал о моем существовании, когда мне было двенадцать. До этого я дрался за кусок хлеба в столовой и носил обноски. Поэтому я знаю цену безопасности. И именно поэтому мой сын никогда не узнает, что такое нужда.

Эти слова ударили меня сильнее, чем его угрозы.

Он тоже был «секретным ребенком». Ненужным. Забытым.

Вот откуда эта одержимость контролем. Вот почему он так взбесился, узнав правду. Я нажала на самую болезненную кнопку в его душе.

— Прости, — вырвалось у меня. Не за то, что скрыла Мишу. А за то, что невольно заставила его пережить старую травму.