Разорвал его.

На пол посыпались пятитысячные купюры. Пачки, стянутые резинкой. Те самые, которые я украла из бумажника мужа час назад.

В холле повисла тишина.

Сто сорок тысяч рублей.

Для Дамиана — мелочь. Для садовника — огромная сумма.

Но в контексте покушения эти деньги выглядели как приговор.

— Аванс? — спросил Дамиан тихо.

— Нет! — заорал Петрович, глядя на деньги расширенными от ужаса глазами. — Это не аванс! Это… это мне дали!

— Кто дал?

Петрович поднял голову. Его взгляд, полный отчаяния и животной мольбы, нашел меня.

Он смотрел мне прямо в глаза.

«Спаси меня. Скажи им».

Я чувствовала, как кровь стынет в жилах.

Если он скажет «Ваша жена» — мне конец. Тимур тут же свяжет это со звонком. «Жена передала деньги исполнителю».

Дамиан убьет меня. Или сдаст своим псам.

— Говори, сука! — Тимур ударил его по почкам.

Петрович согнулся, хрипя.

— Это… это Елена Дмитриевна! — выплюнул он. — Она дала! Утром!

Все головы повернулись ко мне.

Дамиан медленно, очень медленно повернулся. Его лицо было белым, как мел. Взгляд — тяжелым, непонимающим.

— Ты?

Время остановилось.

Я слышала, как тикают часы в гостиной. Как шумит кровь в ушах.

Это был край пропасти.

У меня была секунда, чтобы придумать ложь, в которую он поверит. Ложь, которая спасет меня, но утопит садовника.

Я сделала шаг вперед. Лицо мое, должно быть, выражало искреннее изумление, потому что я действительно была в шоке от того, как быстро захлопнулась ловушка.

— Я? — переспросила я, вкладывая в голос все свое возмущение. — Ты в своем уме? Зачем мне давать тебе деньги?

— За молчание! — визжал Петрович. — За телефон! Вы в оранжерее были! Вы просили…

— Хватит! — рявкнул Дамиан.

Он перевел взгляд на меня.

— Лена. Ты давала ему деньги?

Я посмотрела мужу в глаза. Не моргая.

— Дамиан, я взяла у тебя из кошелька пять тысяч на чай курьеру вчера. Но это… — я кивнула на рассыпанные по полу пачки. — Откуда у меня столько наличных? Ты же знаешь, у меня только карты. И я не выходила из дома.

Это была правда. У меня не было своих денег. А то, что я украла у него… он еще не проверял свой бумажник. Он не знал, что там пусто.

— Он врет, — сказала я твердо. — Он просто пытается свалить вину.

Дамиан смотрел на меня еще секунду. Долгую, мучительную секунду.

Он искал страх. Искал ложь.

Но он видел только возмущение женщины, которую обвиняет грязный предатель.

Он хотел мне верить. Он любил меня (или то, что он считал любовью). А садовник был никем.

Дамиан отвернулся от меня.

— Тимур, — сказал он устало. — Убери этот мусор.

— Нет! — закричал Петрович, понимая, что его приговорили. — Проверьте её! Она украла! Она звонила! Хозяин, она звонила Волковой!

— Заткни его, — бросил Дамиан, морщась от боли в плече.

Охранник ударил Петровича прикладом в челюсть. Крик оборвался, сменившись сдавленным хрипом.

Садовника подхватили под руки и поволокли к выходу. Его ноги волочились по мрамору, оставляя грязные полосы.

— В подвал, — скомандовал Тимур. — Допросим с пристрастием. Узнаем, кто реально дал бабки.

Дверь за ними захлопнулась.

В холле остались только мы с Дамианом.

Деньги так и лежали на полу. Красные бумажки на белом камне. Как капли крови.

Дамиан пошатнулся. Я подхватила его.

— Идем, — сказала я. — Тебе нужно лечь.

Мы поднялись в спальню в полном молчании.

Я помогла ему лечь. Поправила подушку.

Мои руки дрожали, но я прятала их за спину.

Я только что подписала человеку смертный приговор. Или, как минимум, инвалидность.

Петрович расскажет им всё под пытками. Про телефон. Про звонок.

Но поверят ли они ему теперь? Или решат, что он оговаривает меня, чтобы спастись?

Тимур найдет сгоревший телефон в печке?

Если найдет — это подтвердит слова садовника.

— Лена, — позвал Дамиан. Он лежал с закрытыми глазами.

— Да?

— Спасибо.

Я замерла.

— За что?

— За то, что ты здесь. За то, что ты… не такая, как они.

Слезы обожгли мне глаза. Горячие, злые слезы стыда.

Я была хуже, чем они. Я была трусихой, которая спряталась за спиной раненого мужа, пожертвовав пешкой.

— Спи, — прошептала я, выключая свет.

Я вышла на балкон.

Внизу, у флигеля охраны, стояла машина. Я видела, как в нее грузят что-то большое и обмякшее.

Петровича увозили.

Я обхватила себя руками, чувствуя, как холод пробирается под кожу.

Я спаслась. На сегодня.

Но теперь между мной и Дамианом лежала не просто ложь. Между нами лежал человек.

И я знала: рано или поздно этот труп всплывет.

Мне нужно было уничтожить улики окончательно.

Бумажник.

В нем не хватало денег. Если Дамиан проверит его утром…

Мне нужно было вернуть деньги. Или… избавиться от бумажника.

Я вернулась в комнату. В темноте нашла брюки Дамиана.

Достала пустой бумажник.

Подошла к камину, где еще тлели угли.

Это было безумие. Сжигать крокодиловую кожу за две тысячи долларов.

Но сказать, что бумажник потерялся при нападении или выпал, когда его тащили из машины — проще, чем объяснить, куда делись сто сорок тысяч.

Я бросила бумажник в огонь.

Кожа зашипела, скручиваясь.

Я смотрела, как горит моя совесть.

Теперь я была чиста.

Официально.

И абсолютно грязна внутри.

Война началась. И первой её жертвой стала моя душа.

Три дня.

Семьдесят два часа тишины, нарушаемой только писком медицинских приборов (Дамиан превратил спальню в филиал реанимации) и сухими докладами по рации.

За эти три дня я постарела лет на десять. Внутри.

Снаружи я была безупречна. Артур и его команда создали броню, которая не трескалась. Я носила кашемировые костюмы, собирала волосы в строгий узел и улыбалась мужу, подавая ему воду и обезболивающее.

Я стала идеальной сиделкой. Идеальной женой. И идеальной лгуньей.

— Тяни сильнее, — скомандовал Дамиан.

Я затянула бинт на его плече. Рана затягивалась на нем, как на собаке. Врач, приезжавший каждое утро, цокал языком и говорил про «феноменальную регенерацию». Я же знала: это не регенерация. Это упрямство. Дамиан Барский просто запретил своему телу болеть, потому что у него не было на это времени в расписании.

— Туго? — спросила я, закрепляя клипсу.

— Нормально. Спасибо.

Он сидел на краю кровати, разминая шею. Синяки под глазами стали меньше, к коже вернулся цвет. Он был жив. Он был силен. И он был опасен.

— Сегодня я спускаюсь в кабинет, — заявил он, вставая. — Хватит валяться. Акции просели на полпроцента из-за слухов о моем «тяжелом состоянии». Мне нужно провести зум с Гонконгом.

— Может, еще день? — я попыталась сыграть заботу, хотя на самом деле мне хотелось, чтобы он оставался в постели. Пока он слаб, он меньше контролирует периметр.

— Нет. Подай мне рубашку. Синюю.

Я пошла в гардеробную.

Это место стало моим личным склепом. Здесь, в камине, сгорел бумажник. Здесь я хранила свою тайну.

Я достала рубашку. Вернулась.

Помогла ему одеться. Мои пальцы касались его теплой кожи, застегивая пуговицы, и я чувствовала, как внутри все сжимается от вины. Я предала его. Я украла у него. И я убила человека. Ну, или помогла убить.

О Петровиче не было ни слуху ни духу. Его просто… стерли. Садовники работали как ни в чем не бывало, только старались не поднимать глаз. Охрана молчала. Тимур ходил тенью.

— Лена, — Дамиан посмотрел на меня через зеркало, пока я поправляла воротник его рубашки. — Ты где?

— Я здесь. Просто… волнуюсь.

— Волков в СИЗО. Его счета арестованы. Угроза устранена. Расслабься.

Если бы все было так просто.

— Кстати, — он полез в карман брюк, которые я принесла. Нахмурился. Похлопал по карманам пиджака. — Ты не видела мой бумажник? Тот, из крокодила.