Не морально. Физически.

Словно кто-то перерезал нити, которые держали марионетку в вертикальном положении. Он откинулся на кожаную спинку сиденья, и из его груди вырвался хриплый, болезненный стон. Лицо, которое минуту назад выражало стальную уверенность, посерело. Капли пота на лбу слились в ручейки.

— Дамиан! — я потянулась к нему, но он перехватил мою руку. Его пальцы были ледяными и влажными.

— Не трогай, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — Просто… не трогай. Каждое движение — как ножом.

Я замерла, боясь дышать.

Машина плавно тронулась, унося нас прочь от стеклянной башни, где мы только что разыграли спектакль ценой в миллиарды и одну человеческую душу.

Я смотрела на мужа. На пятно крови, которое медленно, предательски расползалось по белоснежной рубашке под расстегнутым пиджаком. Швы не выдержали его амбиций.

Он платил за свою власть собственной кровью. Буквально.

— Тебе нужно в больницу, — прошептала я.

— Домой, — он не открыл глаз. — Вагнер ждет в пентхаусе. Я не поеду в клинику. Там… слишком много лишних ушей.

Мы ехали молча. Город за тонированным стеклом превратился в смазанную полосу огней. Красный, желтый, белый. Светофоры, фары, витрины. Жизнь, которая текла своим чередом, пока мы тонули в собственной тьме.

Я посмотрела на свои руки. Они лежали на коленях, сцепленные в замок.

Час назад эти руки подписали невидимый приговор.

«Я дала ему выходное пособие».

Эта ложь жгла язык до сих пор. Я солгала закону. Я покрыла убийство (пусть и косвенное, пусть совершенное Тимуром, но деньги были мои).

Я перешла черту, за которой «хорошие девочки» не живут.

— Ты жалеешь? — голос Дамиана прозвучал тихо, но отчетливо. Он почувствовал мое настроение, даже не глядя на меня.

— О чем? — спросила я, глядя в окно.

— О том, что солгала ради меня. О том, что запачкалась.

Я повернулась к нему. Он приоткрыл один глаз, наблюдая за мной. В этом взгляде было странное выражение — смесь вины и жадного ожидания. Он хотел знать, сломалась я или закалилась.

— Я жалею только о том, что Петрович мертв, — сказала я честно. — Он был жадным дураком, но не заслуживал смерти в канаве.

— В этом мире никто не получает того, что заслуживает, Лена. Мы получаем то, что берем. Или то, что у нас отнимают.

Машина въехала на подземную парковку.

Водитель (новый, молчаливый парень из «Омеги») открыл дверь.

Дамиан собрал волю в кулак. Я видела, как напряглись его челюсти.

— Помоги мне, — сказал он.

Я подставила плечо.

Путь до лифта был коротким, но бесконечным. Он опирался на меня всем весом. Я чувствовала жар его тела, слышала сбивчивое дыхание.

В лифте он привалился к зеркальной стене, закрыв глаза.

— Еще немного…

Пентхаус встретил нас тишиной и запахом лекарств. Вагнер уже ждал в холле, нервно поглядывая на часы.

Увидев состояние Дамиана, он не стал задавать вопросов.

— В спальню. Живо. Капельница готова.

Мы уложили его.

Вагнер и медсестра суетились вокруг, разрезая одежду (еще один костюм за пять тысяч долларов отправился в утиль), меняя повязки, подключая мониторы.

Я стояла в дверях, прижимая к груди сумочку, в которой лежал мой телефон.

Я чувствовала себя лишней. И одновременно — необходимой.

Потому что Дамиан, даже в полубреду от боли, искал меня глазами.

— Лена… — позвал он, когда Вагнер вколол ему очередную дозу обезболивающего.

Я подошла.

— Я здесь.

— Подойди ближе.

Я наклонилась.

Он взял мою руку. На этот раз его хватка была слабой, но пальцы цеплялись за меня, как утопающий за соломинку.

— Ты прошла крещение, — прошептал он. Его зрачки расширились от наркотика. — Ты солгала прокурору в лицо и даже не моргнула.

— Я защищала семью, — ответила я.

— Ты защищала меня, — поправил он. — Ты стала частью меня, Лена. Теперь ты понимаешь? Нет «тебя» и «меня». Есть «мы». И есть все остальные, кто хочет нас сожрать.

Он поднес мою руку к губам, пачкая её своей кровью, которая осталась на его подбородке.

— Добро пожаловать в ад, королева. Надеюсь, тебе здесь понравится.

Его глаза закрылись. Дыхание выровнялось. Он уснул, провалившись в химическую тьму.

Я выпрямилась.

Посмотрела на свою руку. На ней остался красный след от его губ.

«Добро пожаловать в ад».

Я подошла к зеркалу.

Из него на меня смотрела красивая, дорогая женщина в синем платье. Но в её глазах поселилась тень. Тень, которая больше никогда не исчезнет.

Я знала, что сделала. И я знала, что сделаю это снова, если придется.

Вагнер закончил возиться с капельницей и подошел ко мне.

— Елена Дмитриевна, ему нужен покой. Минимум сутки. Вы… вы тоже выглядите неважно.

— Я в порядке, доктор, — мой голос был холодным и ровным. Голос жены Дамиана Барского. — Я пойду к сыну. Если будут изменения — сообщите мне немедленно.

Я вышла из спальни.

Прошла по длинному коридору в детскую.

Там было тихо. Миша спал. Няня дремала в кресле.

Я подошла к кроватке. Поправила одеяло.

Мой сын спал спокойно, не зная, что его мать сегодня стала преступницей. Не зная, что его отец строит империю на костях.

Но он был в безопасности. У него была охрана, дом, будущее.

И ради этого я готова была гореть в аду вместе с Дамианом.

Я вышла на террасу.

Москва сияла внизу, как море огня. Холодный ветер ударил в лицо, высушивая слезы, которые я так и не позволила себе пролить.

Я достала телефон. Набрала номер.

— Алло? — сонный голос Оксаны. Она все еще была в Москве, ждала вылета.

— Это я, — сказала я. — Улетай. Прямо сейчас. Не жди утра.

— Что случилось?

— Петрович мертв. Следователи копают. Если они выйдут на тебя… я не смогу тебя защитить.

— Поняла, — голос Оксаны стал трезвым и жестким. — Спасибо, Лена. Ты… ты изменилась.

— Я выжила, — ответила я и нажала «отбой».

Я стояла над городом, чувствуя себя пустой и невероятно тяжелой.

Как статуя.

Статуя Командора, которая пришла забрать долги.

Завтра будет новый день. И новые враги.

Но сегодня я победила.

Тишина в пентхаусе была оглушительной.

После грохота выстрелов в джунглях, рева турбин, криков Тимура и жесткого допроса в офисе эта тишина казалась ватой, которой забили уши. Она давила на перепонки сильнее, чем шум.

Я сидела в кресле у постели, поджав ноги. Мое красное платье, свидетель моего грехопадения, превратилось в мятую тряпку, но у меня не было сил встать и переодеться. Я просто смотрела на него.

Дамиан спал.

Без маски «Железного Человека», без брони из дорогих костюмов и цинизма, он казался почти обычным. Почти уязвимым.

Черные ресницы отбрасывали тени на впалые щеки. Губы, обычно сжатые в жесткую линию, были слегка приоткрыты. На сгибе локтя темнел синяк от катетера — Вагнер вливал в него плазму и антибиотики всю ночь.

Я протянула руку, но не коснулась его. Мои пальцы замерли в сантиметре от его плеча.

Я боялась разбудить не его. Я боялась разбудить того монстра, который жил внутри него и который вчера приказал сломать человеку жизнь. И того монстра, который проснулся во мне и позволил этому случиться.

Вдруг его дыхание сбилось. Ресницы дрогнули.

Дамиан открыл глаза.

Не было ни сонного бормотания, ни дезориентации. Он проснулся мгновенно, как включается свет. Щелк — и серые радужки сфокусировались на моем лице. В них была ясность. Пугающая, ледяная ясность.

— Ты здесь, — его голос был тихим, шершавым, словно наждак.

— А где мне быть? — я опустила руку на одеяло.

— Многие на твоем месте были бы уже в аэропорту. С моим телефоном и доступом к счетам.

Он попытался сесть, опираясь на здоровую руку. Гримаса боли исказила лицо, но он подавил стон в зародыше. Я дернулась, чтобы помочь, но он остановил меня взглядом.