Ему нужно было сделать это самому. Доказать себе, что он не развалина.

Он сел, привалившись спиной к изголовью. Дыхание вырывалось из его груди с хрипом.

— Воды, — попросил он.

Я налила воды из графина. Подала стакан.

Наши пальцы соприкоснулись.

Ток.

Даже сейчас, когда мы оба были выжаты досуха, между нами проскочила искра. Не сексуальная, нет. Это был разряд узнавания. Как будто два оголенных провода коснулись друг друга.

Он жадно выпил воду, осушив стакан до дна. Вернул его мне.

— Тимур? — одно слово. Имя.

— Его нет, — ответила я, ставя стакан на тумбочку. Звук стекла о дерево показался слишком громким. — «Омега» увезла его. Дело закрыто.

Дамиан кивнул. Он смотрел в окно, где занимался бледный московский рассвет. Снег падал медленно, лениво, укрывая город белым саваном, под которым было так удобно прятать грязь.

— А садовник? — он перевел взгляд на меня.

У меня внутри все сжалось.

Петрович. Труп в лесополосе. Моя ложь следователю. Мои отпечатки на конверте.

— Дело закрыто, — повторила я эхом. — Следователь ушел. Я сказала ему, что это была благотворительность. Он поверил. Или сделал вид. С твоими ресурсами это неважно.

Дамиан усмехнулся. Улыбка вышла кривой, невеселой.

— «Благотворительность». Красиво. Ты быстро учишься, Лена. Слишком быстро.

— У меня был хороший учитель.

Он протянул руку и взял мою ладонь. Перевернул её ладонью вверх, рассматривая линии, словно гадалка.

— Я испортил тебя, — сказал он тихо. В его голосе не было гордости, только странная, тяжелая горечь. — Я взял чистый лист и написал на нем грязную историю. Ты солгала закону. Ты покрыла убийство. Ты стала соучастницей.

— Я стала твоей женой, — я попыталась выдернуть руку, но он удержал. — Разве не этого ты хотел? «Надежный тыл»? «Партнер»?

— Я хотел безопасности для тебя. А в итоге превратил тебя в мишень и преступницу.

Он сжал мои пальцы до боли.

— Скажи мне честно, Лена. Сейчас, когда мы одни. Когда нет камер, нет следователей, нет врагов. Ты боишься меня?

Я посмотрела в его глаза.

Серые. Бездонные. Глаза человека, который может купить все, но не может купить покой.

Боялась ли я его?

Вчера — да.

Позавчера — до ужаса.

Но сегодня, глядя на бинты на его груди, вспоминая, как он закрыл меня собой от пули, как он смотрел на Мишу…

— Я боюсь не тебя, — сказала я медленно, подбирая слова. — Я боюсь того, что ты делаешь с людьми вокруг себя. И того, что ты делаешь со мной. Ты меняешь меня, Дамиан. И я не уверена, что мне нравится то, во что я превращаюсь.

— Во что?

— В женщину, которая может смотреть на кровь и думать о котировках. В женщину, которая может сжечь улики и пойти ужинать. Я теряю себя.

Дамиан потянул меня к себе. Я подалась вперед, и он обнял меня здоровой рукой, уткнувшись лицом мне в живот, в складки красного шелка.

— Ты не теряешь себя, — его голос был глухим. — Ты обрастаешь броней. В нашем мире без панциря не выжить. Тебя сожрут. Я просто… ускорил эволюцию.

Я положила руки ему на плечи. Я чувствовала, как напряжены его мышцы. Он был как натянутая тетива, даже во сне, даже в болезни.

— Мы победили, Дамиан. Война окончена. Мы можем… снять доспехи? Хотя бы здесь? В этой комнате?

Он поднял голову.

— Ты хочешь правды? Абсолютной наготы?

— Да.

— Хорошо, — он отстранился. — Тогда начнем с главного. С того, что лежит между нами, как труп. С файла.

Я замерла.

Файл «Устранить мать».

Он сжег его в камине дома на Рублевке. Но пепел остался.

— Ты сжег его, — напомнила я.

— Я сжег бумагу. Но я не сжег твою память. Я вижу это в твоих глазах, Лена. Каждый раз, когда я подхожу к Мише. Каждый раз, когда я обнимаю тебя. Ты думаешь: «А что, если он передумает? Что, если я снова стану неудобной?».

Он попал в точку.

Это была заноза, которая сидела глубоко в сердце. Я любила его, я спасала его, но этот червячок сомнения грыз меня изнутри.

— Да, — призналась я шепотом. — Я думаю об этом.

— Тогда слушай, — он сел ровнее, игнорируя боль. — Я расскажу тебе всё. Не версию для прессы. Не версию для себя. А то, как это было на самом деле. Три года назад.

Он сделал глубокий вдох.

— Я не просто «планировал устранение». Я был готов дать команду. Снайпер уже был нанят. Дата была назначена.

У меня подкосились ноги. Я опустилась на край кровати, чувствуя, как комната начинает вращаться.

Снайпер. Дата.

Я была на волосок от смерти.

— Продолжай, — мой голос был мертвым.

— Но в тот день… за два дня до «даты Икс»… я поехал посмотреть на тебя. Сам. Без охраны. Я хотел увидеть «угрозу» своими глазами. Убедиться, что я все делаю правильно.

Он посмотрел на свои руки.

— Я стоял у твоего подъезда. В той самой хрущевке. Шел дождь. Ты вышла с коляской. Колесо застряло в яме. Ты пыталась вытащить его, промокла, плакала… Но потом ты наклонилась к коляске. И улыбнулась сыну.

Дамиан поднял глаза на меня. В них стояли слезы. Впервые я видела слезы в глазах Дамиана Барского.

— Я увидел эту улыбку. И я понял, что если я отдам приказ… я убью не «угрозу». Я убью свет. Единственный свет, который остался в этом грязном мире.

Он потянулся к моей руке.

— Я отменил заказ через пять минут. Я заплатил неустойку киллеру. И я поклялся себе, что я не подойду к тебе, пока не смогу защитить тебя от самого себя. И от моего мира. Я ждал три года, Лена. Не чтобы отобрать сына. А чтобы стать достаточно сильным для вас двоих.

Слезы текли по моим щекам. Я не вытирала их.

Это была правда. Страшная, уродливая, но правда.

Он был чудовищем, которое решило стать человеком ради меня.

— Почему ты не сказал мне раньше? — спросила я.

— Потому что я боялся, — он горько усмехнулся. — Железный Барский испугался, что ты посмотришь на меня так, как смотришь сейчас. С ужасом.

— Я смотрю на тебя не с ужасом, — я сжала его пальцы. — Я смотрю на тебя с болью. Но… мы живы. И мы здесь.

— Мы здесь, — эхом повторил он. — На руинах доверия. Сможем мы построить на них что-то новое? Или так и будем жить в землянке, ожидая удара в спину?

Это был вопрос, на который мне предстояло ответить.

Не сейчас.

Всю оставшуюся жизнь.

Его вопрос повис в воздухе, тяжелый, как бетонная плита.

«Сможем мы построить на них что-то новое?»

Я смотрела на свои руки, лежащие на коленях. На тонкое золотое кольцо, которое теперь казалось мне не украшением, а частью кандалов. Красивых, инкрустированных бриллиантами, но кандалов.

Три года назад он смотрел на меня через оптический прицел. Пусть не буквально, но его воля направляла руку того, кто должен был нажать на курок.

Я жила, дышала, гуляла с сыном, покупала хлеб, смеялась — а в это время в папке на его столе лежал мой смертный приговор с открытой датой.

От этой мысли по коже прошел мороз, пробирающий до костей. Я физически ощутила, как хрупка была моя жизнь. Как тонка грань между «матерью его ребенка» и «досадной помехой».

— Ты наблюдал за мной, — произнесла я тихо. Это был не вопрос. — Все это время. Пока я искала работу. Пока я занимала деньги у соседки. Ты знал, что мы голодаем?

Дамиан прикрыл глаза. Его лицо, бледное и осунувшееся, дернулось.

— Я знал.

— И ты ничего не сделал. Ты просто смотрел, как я выживаю. Как лабораторная крыса в лабиринте.

— Я не мог вмешаться, Лена. Любое мое появление, любой перевод денег — это след. Если бы «Система» узнала о вас раньше времени… тебя бы убили они. Не я. Они. И Мишу тоже. Мое бездействие было твоей единственной защитой.

— Какое благородство, — ядовито усмехнулась я. — Ты защищал нас от своих врагов, планируя убить меня сам.

— Да, — он не стал отпираться. — Таков был план. До того дня у подъезда.

Он с трудом повернулся на бок, чтобы видеть меня лучше. Боль исказила его черты, но он проигнорировал её.