Она знала, что мне нужно. Она уже распоряжалась моим желудком.

— Я хочу принять душ, — я повернулась к Дамиану, игнорируя её. — Где наша спальня?

Дамиан посмотрел на Тамару.

— Восточное крыло, второй этаж. Хозяйские апартаменты.

— Прошу за мной, — управляющая сделала жест рукой.

Мы поднялись по лестнице. Я шла за её прямой спиной и чувствовала себя гостьей. Нет, хуже. Бедной родственницей, которую приютили из милости.

— В доме восемь спален, — вещала Тамара Павловна экскурсионным тоном. — Спа-зона в цоколе. Библиотека. Оружейная комната — ключи только у Дамиана Александровича. Персонал проживает во флигеле, кроме меня и няни. Мы всегда рядом. Кнопка вызова есть в каждой комнате.

«Мы всегда рядом». Звучало как угроза.

Она распахнула двойные двери.

Спальня.

Она была еще больше, чем в пентхаусе. Оформлена в темных тонах — шоколад, золото, глубокий синий. Огромная кровать под балдахином. Камин. Выход на террасу.

И снова — ни одной личной вещи. Идеальный порядок.

— Ваши чемоданы уже в гардеробной, — сообщила Тамара. — Горничные сейчас заканчивают развеску. Завтрак подается в девять. Если у вас будут особые пожелания по меню, сообщите мне с вечера. Дамиан Александрович не любит сюрпризов на кухне.

Она посмотрела на меня. Взгляд был прямым, немигающим.

— И еще, Елена Дмитриевна. Дамиан Александрович просил проследить, чтобы вас никто не беспокоил. Поэтому все звонки на городской телефон фильтруются через меня. Почта тоже.

— Вы будете читать мои письма? — я опешила.

— Я буду отсеивать спам и угрозы, — невозмутимо поправила она. — Для вашего же спокойствия. Спокойной ночи.

Она вышла, бесшумно прикрыв дверь.

Я осталась стоять посреди комнаты.

Фильтрация звонков. Охрана за дверью. Шпионка внутри.

Дамиан не просто построил крепость. Он построил тюрьму строгого режима.

Дверь снова открылась. Вошел Дамиан. Он уже снял пиджак и выглядел немного расслабленным.

— Ну как? — спросил он, подходя ко мне и обнимая со спины. — Нравится?

Я смотрела на огонь в камине.

— Это… масштабно.

— Это наш родовой замок, Лена. Здесь будут расти наши дети. Миша. И остальные.

Остальные.

Он уже распланировал мое будущее на годы вперед. Роды, воспитание, приемы, улыбки на камеру.

— Тамара Павловна… она строгая, — осторожно сказала я.

— Она профессионал. Она снимет с тебя весь быт. Тебе не нужно будет думать ни о чем, кроме себя и детей.

Он развернул меня к себе. Поцеловал в лоб.

— Иди в душ. Я жду тебя.

Я пошла в ванную. Она была размером с бальный зал. Мрамор, золото, джакузи.

Я включила воду.

Посмотрела в зеркало.

Загар с Мальдив делал меня похожей на мулатку. Глаза блестели.

Я была красива. Я была богата. Я была женой одного из самых влиятельных людей страны.

Я достала из косметички (единственного, что не тронули горничные) свой старый телефон. Включила его.

Сети не было.

«Нет сигнала».

В доме стояли глушилки? Или стены были слишком толстыми?

Я подошла к окну ванной. Оно выходило на задний двор.

Внизу, по периметру высокого забора, ходили люди с собаками. Лучи прожекторов шарили по сугробам.

Это была не охрана от воров.

Это была охрана от побега.

Я выключила телефон и спрятала его на дно косметички, под пачку ватных дисков.

Если я хочу выжить здесь, если я хочу сохранить себя… мне придется стать хитрее. Хитрее Тамары Павловны. Хитрее охраны.

И, возможно, хитрее самого Дамиана.

Я сбросила халат и шагнула под душ.

Вода была горячей.

Игра перешла в эндшпиль. И я только что сделала свой ход — я затаилась.

В этом доме не было пыли.

Я проверяла.

Каждое утро, когда бесшумная горничная в накрахмаленном переднике раздвигала тяжелые бархатные шторы, впуская в спальню бледное зимнее солнце, я проводила пальцем по поверхности антикварного комода. Чисто. Стерильно.

Ни пылинки. Ни жизни.

Прошла неделя нашего заточения в «Садах Майендорф». Я называла это место «Мавзолеем». Здесь было слишком тихо, слишком просторно и слишком дорого, чтобы чувствовать себя живым человеком. Эхо моих шагов в коридорах пугало меня саму.

— Доброе утро, Елена Дмитриевна, — голос Тамары Павловны прозвучал от двери ровно в девять ноль-ноль. Она никогда не опаздывала. Она вообще, кажется, была киборгом, которого Дамиан заказал в той же лаборатории, где клонируют идеальных солдат. — Ваш завтрак подан. Массажист приедет к одиннадцати. В час — урок французского.

Я сидела на краю огромной кровати, глядя на свое отражение в зеркале трюмо. Из него на меня смотрела ухоженная, холеная женщина в шелковой пижаме, стоимостью в мою бывшую зарплату за полгода. Но глаза у этой женщины были пустыми.

— Я не хочу массаж, Тамара Павловна, — сказала я, не оборачиваясь. — И французский мне не нужен. Я учила немецкий.

— Дамиан Александрович считает, что французский необходим для светских раутов, — невозмутимо парировала управляющая. Она вошла в комнату, поправила идеально лежащую подушку на кресле. Это был жест доминирования. Она показывала: «Я здесь хозяйка, а ты — гостья, которая мусорит». — А массаж обязателен. Вы выглядите напряженной. Это может сказаться на… атмосфере в доме.

«На качестве секса», — перевела я про себя. Дамиан хотел, чтобы его игрушка была мягкой и податливой.

— Где Миша? — спросил я, вставая.

— Михаил Дамианович в игровой. С гувернанткой.

Михаил Дамианович.

Они называли трехлетнего ребенка по имени-отчеству. Сначала это казалось смешным. Теперь это пугало.

Я прошла мимо Тамары, едва не задев её плечом. От неё пахло лавандой и нафталином — запахом старого, злого сундука.

— Я позавтракаю с сыном.

— У Михаила Дамиановича режим, — полетело мне в спину. — Он уже поел.

Я не ответила. Я вышла в коридор, который был шириной с проспект, и направилась в детское крыло.

Здесь стены были расписаны вручную лучшими художниками — сцены из джунглей, космос, подводный мир. Пол устилал ковер с таким высоким ворсом, что ноги утопали в нем по щиколотку.

Дверь в игровую была открыта.

Я услышала звук разбивающегося пластика и крик.

— Я сказал, дай мне другую! Эта сломалась! Ты тупая⁈

Я замерла.

Голос принадлежал моему сыну. Но интонации… Интонации были не его. Это были интонации Дамиана, когда тот увольнял сотрудников. Холодные, презрительные, требующие немедленного повиновения.

Я вошла в комнату.

Картина маслом: Миша стоит посреди горы игрушек — лего, роботы, железная дорога, которая занимает полкомнаты. В углу сжалась молоденькая горничная, Катя, держащая в руках обломки дорогого дрона. Она чуть не плакала.

Миша, красный от злости, топал ногой.

— Принеси новую! Папа купит еще сто таких! А ты уходи!

— Миша! — мой голос хлестнул, как кнут.

Сын обернулся. На секунду в его глазах мелькнул испуг — тот самый, прежний, детский. Но он тут же исчез, сменившись выражением упрямства.

— Мама, она сломала мой дрон!

— Я видела, как ты его швырнул, — я подошла к нему, перешагивая через детали конструктора. — Извинись перед Катей. Немедленно.

— Не буду, — он скрестил руки на груди и выпятил нижнюю губу. — Папа сказал, что я главный. А она — прислуга. Прислуга должна слушать.

У меня потемнело в глазах.

Вот оно. Яд проник в кровь.

Три недели роскоши, подарков по первому требованию и примера отца — и мой ласковый мальчик, который жалел улиток на асфальте, превращался в маленького монстра.

— Твой папа не давал тебе права унижать людей, — я присела перед ним на корточки, взяла его за плечи. Жестко. — Катя — человек. Ей больно и обидно. Ты ведешь себя отвратительно.

— Пусти! — он дернулся. — Я все расскажу папе! Он тебя накажет!

Удар. Прямо в сердце.

Мой сын угрожал мне отцом.