На полке стояли флаконы. Никаких этикеток из супермаркета. Тяжелое темное стекло. Я выдавила немного геля на ладонь. Запах был сложным, терпким — бергамот, черный перец и что-то древесное. Запах Дамиана. Даже здесь, в интимной зоне душа, он пометил территорию. Я намыливала свое тело его запахом, и кожа горела, словно это были не пузырьки пены, а кислота.

Я терла себя мочалкой до красноты, пытаясь содрать ощущение его пальцев на своем подбородке. «Здесь тебе некого бояться. Кроме меня».

Он прав. Я не боялась нищеты, я привыкла к ней. Я не боялась работы. Но я до ужаса боялась того электричества, которое возникало между нами, стоило ему подойти ближе, чем на метр.

Выйдя из душа, я завернулась в огромное пушистое полотенце, висевшее на полотенцесушителе. Оно было теплым. Боже, как давно я не вытиралась теплым полотенцем… В моей квартире трубы были вечно холодными.

Мелочи. Именно они ломали волю быстрее всего. Комфорт — это наркотик, на который Дамиан собирался меня подсадить.

Я открыла свой чемодан. Мои вещи — растянутые футболки, джинсы с потертостями, старенький халат — смотрелись здесь жалко. Я выбрала самое приличное: серые спортивные штаны и простую белую майку. Одежда для дома. Одежда для тюрьмы.

Собрав мокрые волосы в пучок, я глубоко вздохнула и толкнула дверь.

Пора сдаваться. Или принимать бой.

Внизу горел приглушенный свет. Дамиан сидел за кухонным островом — монолитной глыбой из черного камня. Перед ним стоял ноутбук, бокал с темно-красным вином и тарелки.

Он переоделся. Черная футболка обтягивала широкие плечи и бицепсы, домашние брюки сидели свободно. Босиком.

Это зрелище — домашний, босой миллиардер — выбило у меня почву из-под ног сильнее, чем его костюм-тройка. Это было интимно. Слишком интимно.

— Садись, — он не поднял головы от экрана, но я знала, что он слышал каждый мой шаг. — Еда стынет.

Я подошла и села на высокий барный стул напротив.

Передо мной стояла тарелка со стейком и овощами на гриле. Запах жареного мяса ударил в нос, и мой желудок предательски сжался, напоминая, что я не ела с самого утра.

— Я не… — начала я по инерции.

— Ешь, Лена, — он захлопнул ноутбук и посмотрел на меня. В его взгляде не было агрессии, только усталая настойчивость. — Тебе нужны силы. Завтра тяжелый день.

Я взяла вилку. Рука дрожала.

Первый кусок мяса показался мне самым вкусным, что я ела в жизни. Сочный, тающий во рту. Я проглотила его, едва прожевав.

Дамиан наблюдал за мной. Он пил вино, медленно катая жидкость в бокале, и его глаза следили за каждым движением моих губ, за тем, как я сглатываю.

— Вкусно? — спросил он тихо.

— Да, — не стала врать я. — Спасибо.

— Это приготовил повар из ресторана на первом этаже. Он будет доставлять еду три раза в день. Меню для Миши составит диетолог, как только его выпишут.

Он отставил бокал.

— А теперь давай обсудим правила.

Я замерла с вилкой у рта. Вот оно. Цена стейка.

— Правило первое, — Дамиан загибал пальцы. — Никакой лжи. Никогда. Если ты попытаешься что-то скрыть, утаить или приукрасить — сделка расторгается, и я включаю «плохого полицейского». Ты видела меня в гневе. Поверь, ты не хочешь видеть меня в ярости.

Я кивнула.

— Я поняла. Больше никакой лжи.

— Правило второе. Миша. С завтрашнего дня я запускаю процесс признания отцовства. Адвокаты подготовят документы. Ты подпишешь согласие. Фамилия ребенка изменится на Барский.

У меня сжалось сердце. Смирнов Михаил. Это было последнее, что связывало его только со мной.

— Он привык к своей фамилии…

— Ему три года, Лена. Он привыкнет к новой игрушке за пять минут. К фамилии, которая откроет ему любые двери, привыкнет еще быстрее. Это не обсуждается.

— Третье, — он наклонился вперед, опираясь локтями о столешницу. Его лицо оказалось опасно близко. — Твой статус. Для персонала, для врачей, для прессы — мы пара. Мы живем вместе. Мы воспитываем сына. Никаких «нянь», «соседок» или «бедных родственниц».

— Ты хочешь, чтобы я играла роль твоей… девушки? — слово застряло в горле.

— Я хочу, чтобы у моего сына была нормальная семья. Хотя бы внешне. Ты не будешь приводить сюда мужчин. Ты не будешь бегать на свидания. Твое внимание принадлежит сыну. И мне.

— Тебе? — я вскинула голову. — В контракте ничего не было сказано про… про нас.

Дамиан усмехнулся.

— А что «мы»? Ты живешь в моем доме. Ешь мою еду. Спишь в моих простынях. Ты думаешь, я буду терпеть присутствие посторонней женщины?

Он протянул руку и накрыл мою ладонь, лежащую на столе. Его пальцы погладили мою кожу, вызывая волну мурашек, которая прокатилась от запястья до самого затылка.

— Мы связаны, Лена. Общим ребенком. Общим прошлым. И теперь — общим настоящим. Не строй иллюзий, что мы просто соседи.

Я попыталась убрать руку, но он удержал.

— И последнее. Самое важное.

Его голос упал до шепота, вибрирующего в тишине огромной квартиры.

— Ты не закрываешь двери.

Я моргнула.

— Что?

— В этом доме нет закрытых дверей, — повторил он, глядя мне прямо в душу. — Я должен знать, что с моим сыном все в порядке, в любую секунду. И с тобой тоже. Никаких замков. Никаких секретов. Ты всегда доступна.

— Даже в ванной? — выдохнула я, чувствуя, как краска заливает лицо.

— Особенно в ванной, — в его глазах вспыхнул темный, порочный огонь. — Я волнуюсь, вдруг ты поскользнешься.

Он отпустил мою руку и встал.

— Доедай. И иди спать. Завтра в восемь утра мы едем в клинику.

Он прошел мимо меня к лестнице, задев плечом. Я почувствовала жар его тела.

— Спокойной ночи, Смирнова.

Я осталась сидеть перед остывающим стейком, слушая, как гулко бьется мое сердце в золотой клетке, где с петель сняли все двери.

Я проснулась не от звонка будильника и не от грохота мусоровоза под окном, как это было последние три года. Меня разбудил свет.

Он лился сквозь панорамные окна, которые я забыла — или не смогла разобраться как — зашторить с вечера. Холодное, бледное питерское солнце, преломленное сквозь слои стекла на девяносто пятом этаже, казалось хирургическим прожектором.

Первые секунды я лежала неподвижно, уставившись в незнакомый белоснежный потолок. Тело утопало в матрасе, который, казалось, обнимал каждый позвонок, подстраиваясь под мои изгибы. Постельное белье пахло не дешевым кондиционером «Альпийская свежесть», а чем-то едва уловимым, дорогим — хлопком высшего качества и озоном.

«Где я?»

Память вернулась мгновенным, болезненным ударом под дых.

Пентхаус. Дамиан. Миша в реанимации.

Я продала свою свободу за пятьсот тысяч рублей и безопасность сына.

Я резко села в кровати. Сердце тут же забилось где-то в горле, разгоняя по венам остатки вчерашнего адреналина.

Взгляд метнулся к двери спальни.

Она была приоткрыта.

Щель сантиметров в десять. Черная полоска темноты коридора на фоне светлой стены.

Я точно помнила, что закрывала её вчера. Не на замок (замка не было), но плотно, до щелчка.

Значит, он заходил.

Ночью. Или утром, пока я спала.

Холод пробежал по спине, заставив кожу покрыться мурашками. Он приходил проверить меня? Или просто стоял и смотрел, наслаждаясь своей властью? От этой мысли мне стало физически неуютно, словно кто-то провел ледяным пальцем по моему позвоночнику.

«Здесь нет закрытых дверей».

Он не шутил.

Я откинула одеяло и спустила ноги на пол. Паркет из темного дерева был теплым — подогрев. Конечно. В этом доме даже пол заботился о тебе, пока хозяин ломал твою психику.

Часы на прикроватной тумбочке показывали 07:15.

В восемь мы выезжаем.

Я метнулась в ванную, стараясь не шуметь. Инстинкт «мышки», выработанный годами жизни с тонкими стенами, никуда не делся.

В зеркале отразилась бледная тень с темными кругами под глазами. Вчерашний стресс выпил из меня все соки. Я плеснула ледяной водой в лицо, пытаясь смыть остатки сна и страха.