— Адреналин не работает, — констатировал анестезиолог. Голос его был ровным, профессионально-мертвым. — Время реанимации — четыре минуты. Зрачки широкие.

— Продолжаем, — рявкнул хирург. — Он молодой. У него бычье сердце. Качай!

Я сползла по стене на пол. Ноги отказали.

Флешка выпала из моей руки и покатилась по кафелю. Маленький кусочек пластика с доказательством его вины.

Пусть он будет виновен. Пусть он будет чудовищем.

Только пусть он будет живым.

«Господи, если ты есть, — взмолилась я про себя, хотя не молилась с детства. — Не забирай его. Забери мою гордость, забери мои принципы, но оставь ему жизнь. Мише нужен отец. Даже такой».

— Есть ритм! — выкрикнул кто-то.

Я подняла голову.

Линия на мониторе дрогнула. Всплеск. Еще один. Рваный, неуверенный, но ритм.

Пик… пик… пик…

Самая красивая музыка в мире.

— Синусовый ритм восстанавливается, — выдохнул анестезиолог. — Давление шестьдесят на сорок. Низкое, но держит.

Хирург отступил от стола, вытирая пот со лба рукавом стерильного халата.

— Стабилизировать. Готовьте к транспортировке в ПИТ. Мы вытащили его.

Доктор Вагнер наклонился ко мне и помог встать.

— Он вернулся, Елена Дмитриевна. Он очень не хотел вас оставлять.

Я смотрела на монитор, где зеленый график чертил новую жизнь моего мужа.

Слезы текли по щекам, но я их не вытирала.

Я наклонилась и подняла флешку с пола. Сжала её в кулаке так, что побелели костяшки.

— Он вернулся, — прошептала я. — И теперь ему придется жить с тем, что я знаю.

Его переложили на каталку. Опутанный проводами, бледный до синевы, он казался хрупким. Впервые в жизни Дамиан Барский выглядел уязвимым.

Когда его провозили мимо меня, я положила руку на его холодное плечо.

— Живи, — сказала я одними губами. — У нас с тобой еще очень длинный разговор.

Двери палаты интенсивной терапии закрылись за ним.

Я осталась в коридоре.

Выжатая. Пустая. И полная решимости.

Война с внешним врагом закончилась.

Но война внутри нашей семьи только начиналась. И на этот раз я была вооружена не пистолетом, а правдой.

Ко мне подошел Вагнер.

— Вам нужно отдохнуть. Мы дадим вам каюту рядом с ПИТ. Если будут изменения — вас позовут.

— Спасибо, — я кивнула.

Я пошла по коридору, чувствуя тяжесть флешки в кармане. Она тянула меня к земле, как якорь. Или как камень на шее утопленника.

Я вошла в каюту, где спал Миша.

Мой сын спал, раскинув руки, безмятежно и сладко. Он не знал, что его папа только что умер и воскрес. Он не знал, что его папа когда-то хотел, чтобы его мамы не стало.

Я легла рядом с сыном, прямо в одежде, не снимая обуви. Обняла его теплое тельце.

Закрыла глаза.

И провалилась в темноту без сновидений, где не было ни выстрелов, ни предательств, ни реанимации.

Я проснулась от тишины.

Гул винтов исчез. Вибрация корпуса прекратилась. Корабль стоял на якоре или дрейфовал в штиле.

Миша спал, раскинув руки звездочкой, его дыхание было ровным и глубоким. Я осторожно, стараясь не скрипеть пружинами койки, встала. Тело затекло, каждая мышца ныла, напоминая о безумном марафоне через джунгли.

Я подошла к умывальнику. Плеснула в лицо ледяной водой.

В зеркале на меня смотрела женщина с глазами древней старухи.

Я достала из кармана флешку. Покрутила её в пальцах. Маленький черный кусочек пластика, способный уничтожить империю Барского. Или спасти её, если я решу промолчать.

Я спрятала её обратно. Глубоко.

Не сейчас.

Выйдя в коридор, я наткнулась на часового.

— Елена Дмитриевна, — он вытянулся. — Доктор Вагнер просил передать, что пациент переведен в палату пробуждения.

Я кивнула и пошла по лабиринту белых коридоров. Ноги несли меня сами.

ПИТ — палата интенсивной терапии — встретила меня приглушенным писком приборов и запахом озона.

Вагнер стоял у койки, проверяя капельницу. Увидев меня, он жестом показал: «Тихо».

Я подошла.

Дамиан лежал на высоких подушках. Кислородную маску заменили на канюли в носу. Его лицо было цвета старой бумаги, под глазами залегли черные тени. Он казался… меньше. Словно смерть, пройдя сквозь него, забрала часть его внушительности, оставив только человеческую оболочку.

— Он приходит в себя, — шепнул Вагнер. — Мы снизили седацию. Но он будет слаб. Очень слаб. Не утомляйте его.

Доктор вышел, оставив нас одних.

Я села на стул рядом с кроватью. Взяла его руку. Она была уже не ледяной, а просто прохладной. Сухой. Безвольной.

Я смотрела на шрам над его бровью. На губы, которые столько раз шептали мне ложь и правду вперемешку.

— Ну здравствуй, — прошептала я. — С возвращением из ада.

Его веки дрогнули.

Раз. Другой.

Медленно, с невероятным усилием, он открыл глаза.

Взгляд был мутным, расфокусированным. Он скользнул по потолку, по капельнице и наконец нашел мое лицо.

В глубине серых глаз вспыхнула искра узнавания. И страха?

— Ле… на… — звук был похож на шелест сухой листвы.

— Молчи, — я поднесла его руку к своим губам. — Не трать силы. Ты был мертв, Барский. Две минуты. Врачи вытащили тебя за шкирку.

Он попытался сжать мою руку, но пальцы лишь слабо дернулись.

— Ми… ша?

— Миша спит. Он цел. Ни царапины. Он думает, ты чинишь свой костюм супергероя.

Тень улыбки коснулась его губ. Облегчение расслабило черты лица, делая его моложе.

Он смотрел на меня долго, не мигая. Изучал. Словно не верил, что я здесь. Что я не ушла.

— Почему… ты… здесь? — прохрипел он. Каждое слово давалось с боем.

— А где мне быть? — я погладила его по щеке, чувствуя колючую щетину. — Ты мой муж. И ты обещал сыну собрать корабль.

Его взгляд стал серьезным. Он попытался приподнять голову, но сил не было.

— Константин…

— Мертв, — отрезала я. — «Чистильщики» не оставили ему шансов. Ты победил, Дамиан. Остров зачищен. Враги уничтожены.

Он закрыл глаза на секунду, впитывая информацию. Победа.

Но когда он снова посмотрел на меня, в его взгляде была тревога.

— Твой… взгляд… — прошептал он. — Что-то… не так.

Я замерла.

Он чувствовал меня. Даже сейчас, полуживой, накачанный лекарствами, он считывал меня, как открытую книгу. Он видел тень той флешки в моем кармане. Тень знания.

Я наклонилась к нему. Близко.

— Все так, Дамиан. Просто я повзрослела. За одну ночь.

Я провела рукой по его волосам, убирая прядь со лба.

— Спи. Набирайся сил. Нам предстоит долгий разговор, когда ты встанешь. О будущем. О прошлом. И о том, как мы будем жить дальше.

— Ты… уйдешь? — в его голосе прозвучал неподдельный страх. Страх человека, который привык контролировать всё и вдруг потерял рычаги управления.

Я посмотрела на него. На его беспомощность.

Теперь власть была у меня. Я знала его секрет. Я могла уничтожить его одной фразой, одним файлом. Я могла забрать сына и исчезнуть, и никакой суд мира не отдал бы ему ребенка после такого видео.

Но я сидела здесь. И держала его за руку.

— Нет, — сказала я тихо. — Я не уйду. Я останусь. Но правила изменятся, Барский. Больше никаких закрытых дверей. И никаких тайн.

Он смотрел на меня, пытаясь понять смысл моих слов сквозь туман наркоза.

Потом его веки отяжелели.

— Хорошо… — выдохнул он, проваливаясь в сон. — Я… согласен.

Я сидела в тишине палаты, слушая писк монитора.

Пик… пик… пик…

Он был жив. Он был мой.

И он был виновен.

Я поправила одеяло на его груди.

Мы выжили в войне с внешним миром. Теперь нам предстояло пережить мир друг с другом.

Я встала и подошла к окну. Рассвет окрашивал горизонт в кроваво-красный цвет.

Корабль шел полным ходом к материку.

К новой жизни.

Где я больше не буду жертвой.

Москва встретила нас свинцовым небом и мокрым снегом, который налипал на иллюминаторы медицинского борта, словно пытаясь замуровать нас внутри. После тропического ада острова эта серая, промозглая безнадежность казалась почти уютной.