— Это ничего, сынок. Это краска. Просто краска.

Я ощупывала его руки, ноги, спину. Проверяла каждый сантиметр.

— Тебе больно? Они тебя обижали?

— Дядя Костя кричал, — всхлипнул Миша. — Он отобрал у меня кораблик. И сказал, что папа больше не придет.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается волна ледяной ярости. Константин. Если он выжил — я найду его.

— Дядя Костя врал, — твердо сказала я, глядя сыну в глаза. — Папа пришел. Папа спас нас.

— А где он? — Миша огляделся. — Он в вертолете?

Я посмотрела на красную лампу над дверью операционной.

Как объяснить трехлетнему ребенку, что его отец сейчас балансирует на грани между жизнью и смертью? Что «супергерой» истек кровью ради нас?

— Папа… чинит свой костюм, — нашла я слова. — Он немного поломался в битве. Врачи помогают ему. Ему нужно поспать.

Миша кивнул серьезно.

— Как Железный Человек?

— Да. Как Железный Человек.

Ко мне подошел доктор Вагнер.

— Елена Дмитриевна. Вам тоже нужен осмотр. У вас рассечение брови, ссадины. И шок. Идемте в лазарет. Мальчика тоже осмотрит педиатр.

— Я не уйду отсюда, — я кивнула на дверь операционной. — Я буду ждать здесь.

— Операция продлится минимум четыре часа. Вы упадете в обморок через двадцать минут. Подумайте о сыне. Ему нужна спокойная мать, а не тень из фильма ужасов.

Он был прав. Снова прав.

Я взяла Мишу на руки. Он был тяжелым, но эта тяжесть была самой приятной в мире.

— Хорошо. Но я хочу каюту рядом с операционной. И постоянный доклад о состоянии мужа. Каждые полчаса.

— Договорились.

Меня повели вниз, в чрево корабля. Белые коридоры, запах антисептика, тихий гул двигателей.

Это был ковчег. Наше убежище.

Но без Дамиана он казался мне пустой консервной банкой, дрейфующей в никуда.

В каюте я первым делом загнала Мишу в душ. Смыла с него песок и страх. Одела в чистую пижаму (откуда она здесь? «Омега» предусмотрела все?).

Он уснул мгновенно, стоило голове коснуться подушки. Детская психика ставила блок.

Я осталась сидеть на краю койки.

В зеркале на стене отражалась женщина, которую я едва узнавала.

Волосы спутаны в колтун. На лице — разводы сажи и крови. Бровь заклеена пластырем.

Но глаза…

Глаза были другими.

В них больше не было страха «серой мышки». В них была сталь.

Та самая сталь, которую я видела в глазах Дамиана.

Я встала. Подошла к иллюминатору.

За стеклом плескалась черная вода.

Где-то там, на глубине, лежали обломки наших иллюзий.

Мы начали эту историю с контракта. С лжи. С принуждения.

А закончили в крови и грязи, спасая друг друга.

В дверь постучали.

Я открыла.

На пороге стоял один из бойцов «Омеги». В руках он держал пакет.

— Это нашли у… объекта, — он замялся. — У Константина. При досмотре тела.

Тела.

Значит, Константин мертв.

«Чистильщики» не берут пленных.

Я взяла пакет.

Внутри лежал мой золотой кулон. Тот самый, с фотографией мамы, который я носила всегда, но который пропал из шкатулки неделю назад.

И флешка.

Маленькая серебристая флешка.

— Что на ней? — спросила я.

— Мы не проверяли. Это собственность семьи Барских.

Боец ушел.

Я сжала флешку в руке.

Константин украл её? Или… хотел использовать как страховку?

Я вставила её в разъем телевизора, висевшего на стене.

Экран мигнул.

Появилось видео.

Кабинет Дамиана. Старая запись. Дату не разобрать.

Дамиан сидит за столом. Напротив него — Тимур.

И они смеются.

Дамиан наливает виски.

— … Она ни о чем не догадается, — говорит мой муж. Голос веселый, циничный. — Лена — идеальный вариант. Тихая, забитая. Родит, подпишет отказ и исчезнет. А если нет… ну, несчастные случаи на стройке бывают часто.

Видео оборвалось.

Я стояла, глядя в черный экран.

Это была запись того самого разговора, о котором я читала в файле.

Константин хранил её. Как компромат.

Зачем он хотел отдать её мне? Чтобы добить?

Или чтобы открыть глаза?

Я посмотрела на спящего Мишу. Потом на дверь, за которой врачи боролись за жизнь человека, который на видео планировал мое устранение.

Прошлое догнало нас. Даже здесь, посреди океана.

Он сжег файл. Но видео сжечь нельзя. Оно выжжено теперь на сетчатке.

Я вынула флешку.

Подошла к мусорному ведру.

И замерла.

Выбросить? Забыть? Сделать вид, что этого не было?

Ведь он изменился. Он закрыл меня собой от пули. Он спас сына.

Или это тоже часть плана? «Влюбить в себя объект, чтобы контроль был абсолютным».

Я сжала пластик так, что он хрустнул.

Нет.

Я не выброшу.

Я сохраню это.

Не как оружие против него. А как напоминание себе.

Никогда не расслабляться. Никогда не доверять до конца.

Даже тому, кого любишь больше жизни.

В дверь снова постучали. Резко, тревожно.

— Елена Дмитриевна! — голос доктора Вагнера. — Срочно в операционную! У него остановка!

Коридор превратился в размытый туннель из белого пластика и хрома. Я бежала, не чувствуя ног, сжимая в потном кулаке проклятую флешку. Пластиковый корпус врезался в ладонь, причиняя боль, но эта боль была единственным, что удерживало меня в сознании.

Он хотел убить меня. Три года назад.

Он умирает сейчас.

Эти две мысли бились в голове, сталкиваясь, высекая искры безумия. Я должна ненавидеть его. Я должна развернуться, забрать Мишу и уйти, позволив судьбе завершить то, что начали наемники.

Но я бежала к нему.

Двери операционного блока распахнулись передо мной автоматически.

Звук ударил по ушам раньше, чем я увидела его.

Монотонный, пронзительный писк. Звук пустоты.

Пи-и-и-и-и-и-и-и…

В операционной царил контролируемый хаос. Врачи в окровавленных халатах, медсестры, передающие инструменты.

А в центре, на столе, под слепящим светом бестеневой лампы, лежал Дамиан.

Его грудная клетка была вскрыта? Нет, просто залита кровью и йодом. Кожа приобрела оттенок воска. Губы посинели.

Он выглядел не как человек. Как сломанная, обесточенная машина.

— Асистолия! — крикнул анестезиолог, глядя на монитор. — Адреналин, один миллиграмм внутривенно! Массаж!

Хирург, стоявший над Дамианом, сцепил руки в замок и навалился всем весом на его грудину.

Хруст.

Я услышала, как хрустнули ребра моего мужа. Меня скрутило спазмом тошноты.

— Елена Дмитриевна, выйдите! — доктор Вагнер перехватил меня у входа, не давая сделать шаг в стерильную зону. Его лицо было серым.

— Нет! — я вцепилась в его рукав. — Вы сказали… остановка?

— Сердце не выдержало. Гипоксия, кровопотеря, болевой шок. Мы качаем его уже две минуты.

Две минуты.

Две минуты он был мертв.

Пока я смотрела видео, где он с улыбкой планировал мое убийство, он умирал. Какая ирония. Какая страшная, дьявольская шутка.

— Разряд! — скомандовал врач у стола.

Тело Дамиана выгнулось дугой, оторвавшись от стола, и с глухим стуком упало обратно.

Я вздрогнула так, словно ток прошел через меня.

Взгляд метнулся к монитору.

Прямая линия.

Зеленая, бесконечная, равнодушная прямая линия.

— Еще разряд! Заряжай на двести!

— Дамиан… — шепот сорвался с моих губ.

Я смотрела на его профиль. Заостренный, чужой.

Не смей.

Не смей умирать сейчас, когда я знаю правду. Ты не отделаешься так легко. Ты не уйдешь героем, который спас семью. Ты останешься и ответишь мне. За каждое слово на этой записи. За каждый день моей жизни в страхе.

— Дыши, черт тебя дери! — закричала я, перекрывая шум аппаратуры. — Барский! Ты слышишь меня⁈ Я запрещаю тебе умирать!

Врачи на секунду замерли, оглянувшись на безумную женщину в дверях.

Но хирург не остановился.

— Разряд!

Тело снова подбросило.

Тишина.

Только гудение вентиляции и этот проклятый писк.