— Не извиняйся, — отрезал он жестко. — Просто собирай вещи. Быстро.

Остаток пути мы ехали молча. Только шум дождя и тихий гул мощного мотора.

Когда мы свернули в мой двор, мне стало физически плохо от стыда.

«Майбах» казался здесь космическим кораблем, приземлившимся на свалку.

Фары высветили облупленную стену пятиэтажки, переполненные мусорные баки, у которых копошилась облезлая кошка, и лужу размером с Байкал прямо у моего подъезда.

Дамиан остановил машину. Заглушил двигатель. Тишина в салоне стала звенящей.

Он смотрел на мой дом. На решетки на окнах первого этажа. На надпись «ЦОЙ ЖИВ» и что-то матерное, нацарапанное черным маркером на железной двери подъезда.

— Здесь? — спросил он. В его голосе не было насмешки. Только холодная, убивающая констатация факта. — Мой сын жил здесь?

— Здесь живут обычные люди, Дамиан, — я схватилась за ручку двери, готовая сбежать от его осуждающего взгляда. — Это называется «реальность». В ней нет консьержей и мраморных полов. Зато здесь тепло и…

— Здесь небезопасно, — перебил он. — Домофон не работает. Дверь держится на честном слове. Контингент… соответствующий.

Он кивнул на группу подростков в капюшонах, которые пили пиво на детской площадке под дождем, с интересом разглядывая дорогую тачку.

— Идем, — он вышел из машины первым.

Я выскочила следом, угодив каблуком в грязь. Дамиан обошел машину, посмотрел на мои ноги, покачал головой.

— Я поднимусь с тобой.

— Не надо! — я запаниковала. Пустить его в квартиру? В мой крошечный, убогий мирок с отклеивающимися обоями и протекающим краном? Это было все равно, что раздеться перед ним под ярким светом прожектора. — Я сама соберу вещи. Это займет десять минут. Жди здесь. Пожалуйста.

Он посмотрел на подростков, потом на меня.

— Я не оставлю тебя одну в этом гетто ночью. И мне нужно увидеть документы. Свидетельство о рождении. Медицинскую карту. Всё.

Он подошел к двери подъезда, дернул за ручку. Магнитный замок, конечно же, не сработал — кто-то снова приклеил скотч на магнит. Дверь со скрипом открылась.

Из черного зева подъезда пахнуло сыростью, кошачьей мочой и жареной картошкой.

Дамиан поморщился, но шагнул внутрь.

— Какой этаж?

— Четвертый. Лифта нет.

Мы поднимались по лестнице, и каждый мой шаг отдавался гулким стуком сердца в ушах. Лампочка горела только на втором этаже. Выше была темнота.

Я слышала его дыхание за спиной. Ровное, спокойное. Он шел уверенно, не спотыкаясь в темноте, словно хищник, который прекрасно видит ночью.

На третьем этаже сосед, дядя Вася, выставил за дверь пакет с мусором. Он уже начал пахнуть. Дамиан перешагнул через него, не проронив ни слова, но я чувствовала его брезгливость волнами.

«Господи, пусть это закончится. Пусть земля разверзнется и поглотит меня».

Мы дошли до моей двери. Обивка из дерматина, местами порванная (спасибо соседской собаке). Номер «45» висел на одном гвозде.

Я дрожащими руками достала ключи. Замок заело. Как всегда.

— Дай сюда, — Дамиан мягко отобрал у меня связку.

Одно точное движение, легкий поворот — и замок щелкнул. У него все получалось. Даже открывать старые двери.

Мы вошли.

Я включила свет в прихожей. Лампочка мигнула и загорелась тусклым желтым светом.

Узкий коридор, заваленный детской обувью. На вешалке — крошечная курточка Миши. На полу — его любимый грузовик с отломанным колесом.

Квартира пахла домом. Моим домом. Бедным, но уютным. Запах ванили (я пекла печенье вчера), детской присыпки и моих духов.

Дамиан замер на пороге. Он был слишком огромным для этой прихожей. Его плечи почти касались стен. Головой он едва не задевал антресоль.

Он огляделся. Его взгляд скользнул по потертому линолеуму, по обоям в цветочек, которые я клеила сама, будучи на седьмом месяце беременности.

— И ты гордишься тем, что «справлялась»? — тихо спросил он.

Он прошел в комнату, не разуваясь. Его ботинки оставляли влажные следы на моем ковре.

— Ты привела наследника многомиллиардной империи сюда? В эту… конуру?

— Это мой дом! — вспыхнула я, бросая сумку на старый диван. — И здесь было много любви, Дамиан! Больше, чем в твоих холодных дворцах! Мы читали сказки, мы пекли пироги, мы смеялись! Миша был счастлив здесь!

— Миша выживал здесь, — жестко парировал он, проводя пальцем по подоконнику, откуда дуло. — Сквозняки. Грибок в углу, — он кивнул на темное пятно у потолка. — Неудивительно, что у него слабый иммунитет. Ты гробила его здоровье своей гордостью, Лена.

Я хотела ударить его. Задушить. Вытолкать взашей.

Но правда, жестокая и голая, была на его стороне. Я знала про грибок. Я боролась с ним, но ЖЭК игнорировал заявки на ремонт крыши. Я знала про сквозняки и заклеивала окна каждую зиму.

Я сдулась, как проколотый шарик. Плечи опустились.

— Что брать? — спросила я глухо.

— Документы. Твои и его. Одежду на первое время. Любимые игрушки. Остальное купим.

Он подошел к комоду, где стояла фотография в рамке. Я и Миша в парке, год назад. Мы смеемся, испачканные мороженым.

Дамиан взял рамку. Его большой палец погладил лицо ребенка за стеклом.

— Он похож на меня, — произнес он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на благоговение. — Черт возьми, Смирнова. Ты сделала копию.

Он повернулся ко мне. В глазах больше не было льда. Там горел огонь. Темный, собственнический, пугающий.

— Собирайся. Я даю тебе двадцать минут. Я хочу увезти сына из этого места. И тебя тоже.

— Куда? — спросила я, доставая чемодан из-за шкафа.

— Домой, — ответил он. — В место, где не течет крыша и где никто не посмеет выставить мусор под твою дверь.

Я открыла шкаф и начала бросать вещи в чемодан. Белье. Джинсы. Свитера. Мишины пижамки с динозаврами.

Каждая вещь, которую я укладывала, была прощанием. Я прощалась со своей свободой. Со своей маленькой, трудной, но моей жизнью.

Дамиан наблюдал за мной, прислонившись к дверному косяку. Он не помогал, но и не мешал. Он просто стоял и владел пространством. Моя спальня вдруг стала казаться тесной, наполненной электричеством.

Я потянулась к верхней полке за коробкой с документами. Блузка задралась, оголив полоску кожи на пояснице.

Я почувствовала его взгляд на своей спине. Осязаемый, горячий.

— Тебе помочь? — его голос прозвучал ниже, с хрипотцой.

— Я достану, — я встала на цыпочки.

В этот момент за стеной, у соседей-алкоголиков, что-то с грохотом упало, и раздался пьяный вопль: «Людка, сука, где водка⁈».

Дамиан дернулся. Его лицо мгновенно окаменело.

— Всё, — сказал он, отталкиваясь от косяка. — Время вышло. Берем документы и уходим. Прямо сейчас.

Он подошел ко мне, легко, как пушинку, отодвинул в сторону, и сам снял коробку с верхней полки.

— Я не позволю, чтобы мой сын слышал это дерьмо еще хоть одну минуту.

Он открыл коробку. Сверху лежала папка «Миша».

Дамиан достал свидетельство о рождении. Развернул.

Пробежался глазами по строкам.

«Мать: Смирнова Елена Дмитриевна».

«Отец: ---»

Прочерк.

Дамиан провел пальцем по этой линии.

— Завтра мы это исправим, — сказал он, закрывая папку. — У Миши будет отец. Официально.

Он посмотрел на меня.

— И у тебя будет… защитник. Нравится тебе это или нет.

Спуск по лестнице показался мне эвакуацией из зоны бедствия. Дамиан шел впереди, неся мой потертый чемодан так легко, словно тот был набит пухом, а не всей моей жизнью. Я семенила следом, прижимая к груди папку с документами, как щит.

На втором этаже дверь квартиры дяди Васи снова приоткрылась. В щели показалось опухшее, небритое лицо.

— Ленка? А ты че, переезжаешь? — прохрипел он, дыхнув перегаром, который, казалось, мог воспламенить воздух. Его мутный взгляд сфокусировался на широкой спине Дамиана в кашемировом пальто. — О-о-о… Нашла себе папика?

Я споткнулась. Щеки вспыхнули так сильно, что стало жарко.