Мы двинулись странной процессией по коридору. Впереди Дамиан с драгоценной ношей, за ним семенящий и потеющий заведующий, потом я, белая как мел, и мама, замыкающая шествие с пакетом вещей.

Люди в коридоре расступались. Медсестры провожали Дамиана восхищенными взглядами. А я видела только затылок моего сына и широкую спину мужчины, который мог уничтожить мой мир одним щелчком пальцев, если бы только посмотрел чуть внимательнее.

— Пятый этаж, лифт для персонала! — командовал заведующий.

В лифте мы снова оказались заперты в тесном пространстве. Только теперь нас было больше, а воздуха — еще меньше.

Дамиан смотрел на мальчика. В упор. Изучал.

Я видела, как его взгляд скользнул по лицу Миши, задержался на ресницах (длинных и черных, как у него самого), потом спустился к подбородку с характерной ямочкой.

— Как, говоришь, зовут твою сестру? — спросил он вдруг, не поднимая головы.

Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба.

— Что? — я поперхнулась воздухом.

— Сестру. Мать ребенка. Как ее зовут? — он наконец поднял на меня глаза. Они были холодными и ясными. Слишком ясными. — И почему она не приехала, когда ее сын попал в реанимацию? Где она, Лена? На Мальдивах? В коме? В тюрьме?

Меня загнали в угол. Снова.

Я должна была придумать имя. Историю. Легенду. Прямо сейчас, пока лифт ползет на пятый этаж.

— Марина, — выпалила я первое попавшееся имя. — Ее зовут Марина. Она… она работает вахтовым методом. На Севере. Связи нет. Она не знает. Я не смогла дозвониться.

— На Севере, — медленно повторил он. — Вахтовым методом. А отец?

Я сглотнула.

— Отца нет.

— Совсем нет? — он прищурился. — Или он тоже «на вахте»?

— Он умер, — отрезала я. — Еще до рождения Миши. Марина одна. Я помогаю. Это преступление?

Дамиан молчал. Лифт звякнул, останавливаясь на пятом этаже.

— Нет, — наконец произнес он, выходя из кабины. — Это не преступление. Это… удобно. Слишком удобно, Смирнова.

Он не поверил.

Я поняла это по интонации. По тому, как дернулась мышца на его скуле.

Он не поверил ни единому слову. Но у него не было доказательств. Пока.

Мы вошли в VIP-крыло. Здесь было тихо, пахло дорогими моющими средствами и цветами. Ковры на полу глушили шаги.

Нас встретил профессор Войцеховский — седовласый мужчина с умными глазами.

— Давайте пациента сюда, — он указал на каталку, которую уже подкатили санитары в чистой форме.

Дамиан бережно опустил Мишу на белые простыни. Мальчик захныкал, потеряв источник тепла. Его рука инстинктивно потянулась вверх, хватая Дамиана за палец.

Маленькая ладошка сжала большой палец мужчины.

Дамиан замер. Он смотрел на эту руку, на это сцепление, и на его лице проступило странное выражение. Растерянность? Шок?

Он не отдернул руку. Он позволил Мише держать себя.

— Мы забираем его на осмотр и подготовку к операции, — мягко сказал профессор. — Вам придется подождать в холле.

Санитары покатили каталку. Дамиан сделал шаг следом, словно не хотел отпускать, но потом остановился. Мишина рука разжалась, выпуская его палец.

Двери операционного блока закрылись.

Я прислонилась к стене, чувствуя, что сейчас сползу по ней вниз. Адреналин отступал, оставляя после себя дрожь и тошноту.

Мама села на кожаный диванчик и беззвучно заплакала.

Дамиан стоял посреди холла, глядя на закрытые двери. Он достал платок, вытер руки (хотя они были чистыми), потом убрал его обратно.

Медленно повернулся ко мне.

— Операция займет час-полтора, — сказал он. Его голос звучал глухо. — У нас есть время.

— Время для чего? — прошептала я.

Он подошел ко мне. Близко. Нарушая все границы.

— Для правды, Лена. Настоящей правды.

Он достал из кармана телефон.

— Я только что отправил запрос в свою службу безопасности. Насчет твоей сестры Марины, которая работает на Севере. И насчет свидетельства о рождении Михаила Смирнова.

У меня перехватило дыхание.

— Зачем?

— Потому что я не идиот, — он наклонился к моему уху. — У мальчика родинка на шее. Точно такая же, как у меня. И у моего отца. Это генетический маркер Барских. Рецессивный ген, который передается только по мужской линии.

Он отстранился и посмотрел мне в глаза с торжествующей жестокостью.

— У тебя есть ровно пять минут, чтобы рассказать мне все самой. До того, как мне пришлют файл. Если соврешь сейчас — я уничтожу тебя. Если скажешь правду… возможно, мы договоримся.

Пять минут.

Это много или мало? Чтобы выпить чашку кофе — мало. Чтобы разрушить жизнь, которую я строила по кирпичику три года, — более чем достаточно.

Телефон в руке Дамиана коротко вибрировал, отсчитывая секунды. Экран загорался, гас, снова загорался. С каждым этим миганием моя надежда на спасение таяла, как снег на раскаленном асфальте.

Я посмотрела на маму. Она сидела на диване, закрыв лицо руками, маленькая, испуганная фигурка в старом пальто. Она не могла меня защитить. Никто не мог. Я была одна против катка, который звался Дамианом Барским.

— Две минуты, — произнес он. Его голос был пустым, лишенным эмоций. Это пугало больше, чем крик. — СБ работает быстро. Они уже нашли записи из роддома. Через минуту у меня будет скан карты роженицы.

— Не надо, — прошептала я. Горло саднило, словно я наглоталась битого стекла.

— Тогда говори. Сама.

Я закрыла глаза. Глубокий вдох. Воздух пах стерильностью и дорогим парфюмом моего палача.

Бежать некуда. Врать — значит подписать себе смертный приговор. Если он узнает все из бумаг, он уничтожит меня за ложь. Если я скажу сама… Может быть. Один шанс на миллион. Может быть, в нем есть хоть капля человечности.

— Марины не существует, — слова падали с губ тяжелыми камнями. — У меня нет сестры. Я единственный ребенок в семье.

Дамиан не шелохнулся. Только мышца на его челюсти дернулась, выдавая напряжение.

— Дальше.

— Миша… — голос сорвался, и я зажмурилась, чтобы сдержать слезы. — Миша — мой сын. Мой. Я родила его три года и два месяца назад. В роддоме номер шестнадцать.

— Отец? — хлесткий удар словом.

Я открыла глаза и посмотрела прямо на него. В эти серые, невозможные глаза, которые я видела каждое утро в лице своего ребенка.

— Ты знаешь ответ, Дамиан. Ты сам его назвал. Родинка.

Тишина.

Она была такой плотной, что казалось, у меня лопнут барабанные перепонки. Слышно было только гудение ламп дневного света и далекий писк какого-то прибора за дверями операционной.

Дамиан медленно опустил руку с телефоном. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Не как на сотрудницу. Не как на женщину, которую можно зажать в лифте. А как на врага, который нанес удар в спину.

— Три года, — произнес он тихо. В этом шепоте было столько яда, что можно было отравить океан. — Ты скрывала моего сына три года. Где мы встретились?

— Ты не помнишь, — горькая усмешка искривила мои губы. — Конечно, ты не помнишь. Это был экономический форум. Банкет в «Астории». Я была волонтером, разносила бейджи. Ты был… уставшим. И пьяным. Ты перепутал меня с кем-то из эскорта. Или просто не стал разбираться.

Его брови сошлись на переносице. Он пытался вспомнить. Я видела, как он перебирает файлы в своей памяти. Безуспешно. Для него это была просто ночь. Эпизод. Для меня — вся жизнь.

— Я пыталась сказать тебе утром, — продолжила я, чувствуя, как прорывается плотина обиды, которую я держала годами. — Я оставила записку с номером телефона. Но ты не позвонил. Я пришла в твой офис через месяц, когда узнала о беременности. Меня даже на порог не пустили. Твоя охрана сказала: «Вас таких у Дамиана Александровича десяток в неделю, идите лесом, девушка».

Я шагнула к нему, движимая отчаянием.

— Что я должна была сделать? Броситься под твою машину? Подать в суд? У меня не было денег даже на адвоката! Я выбрала растить его сама. Тихо. Мирно. Не требуя от тебя ни копейки!

— Ты украла у меня три года, — перебил он. Его голос стал громче, жестче. Он наступал на меня, заставляя вжаться лопатками в стену. — Ты лишила меня права знать. Права видеть, как он делает первый шаг. Как он говорит первое слово. Ты решила за меня, Смирнова. Кто дал тебе такое право?