Мама смотрела на меня как на сумасшедшую.

— Лена, какой сестры? У тебя нет сестры! Ты что несешь? У тебя горячка?

— Мама, просто делай, как я говорю! — зашипела я. — От этого зависит моя работа! И жизнь Миши! Этот человек… он опасен. Он не должен знать, что Миша мой сын. Пожалуйста!

Дверь бокса скрипнула.

Я замерла, чувствуя, как сердце падает в пятки.

Обернулась.

В проеме стоял не Дамиан.

Врач. Молодой, замученный, в очках.

— Смирновы? Кто тут буянит в коридоре и требует заведующего?

Я выдохнула. Но воздух застрял в легких.

Потому что за спиной врача, маяча черной тенью, стоял он.

Дамиан не остался в холле. Он подошел к боксу.

Он не входил. Пока. Он стоял у косяка, скрестив руки на груди, и смотрел.

Смотрел прямо на Мишу.

Я инстинктивно шагнула в сторону, закрывая собой ребенка. Моя спина стала щитом. Но я знала, что это бесполезно.

Если Миша сейчас заговорит… Если он крикнет «Мама»…

— Доктор, — раздался голос Дамиана из-за спины врача. Спокойный, как удав. — Мы переводим пациента в платное отделение. Прямо сейчас. Я оплачиваю лучшую бригаду. Вы оперируете?

Врач обернулся, поправил очки.

— Я. Но у нас протокол…

— К черту протокол, — Дамиан вошел в бокс.

Он сделал два шага. Комната сразу стала крошечной.

Я стояла между ним и кушеткой, раскинув руки, как птица, защищающая гнездо.

— Смирнова, отойди, — сказал он мягко, но в этой мягкости была сталь. — Я хочу поговорить с врачом и посмотреть на пациента. Я плачу за него, я имею право знать, за что плачу.

— Не надо, — прошептала я. — Пожалуйста, Дамиан… не подходи.

Он остановился в полуметре от меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом переместился на мою маму, которая застыла статуей в углу.

Потом он попытался заглянуть мне за спину.

В этот момент Миша завозился на кушетке и тихо застонал.

— Мама… пить…

Слово повисло в тишине, тяжелое, как камень.

Мама.

Не «тетя». Не «Лена». Мама.

Я увидела, как расширились глаза Дамиана.

Он перевел взгляд на меня.

— Мама? — переспросил он.

Слово «Мама» повисло в стерильном воздухе бокса, тяжелое и плотное, как кусок свинца. Казалось, оно эхом отскакивает от кафельных стен, умножаясь, заполняя собой все пространство, не оставляя мне места для вдоха.

Дамиан не сводил с меня глаз. В его взгляде, остром, как скальпель хирурга, плескалось темное, нечитаемое выражение. Он ждал. Он не просто слышал. Он слушал меня. Мою реакцию. Мой пульс, который, казалось, бился уже не в венах, а прямо в горле, перекрывая кислород.

Я чувствовала, как по спине, прямо между лопаток, ползет ледяная капля пота. Вкус во рту стал металлическим, горьким. Это был вкус страха. Животного, первобытного страха самки, загнанной в угол.

— У него жар, — мой голос прозвучал чужим, хриплым карканьем. Я заставила себя не отводить взгляд, хотя каждый инстинкт вопил: «Беги! Прячься!». — Тридцать девять и пять. Он бредит, Дамиан Александрович. Он… он всех сейчас так называет. Меня. Няню. Даже врача скорой.

Это была жалкая ложь. Тонкая, как папиросная бумага. Миша никогда никого не называл мамой, кроме меня. Но Дамиан не знал Мишу. Он знал только цифры, отчеты и биржевые сводки.

Барский медленно перевел взгляд с моего побелевшего лица на ребенка, который метался на кушетке, сжимая в кулачке край простыни.

— Бредит? — переспросил он ровным тоном, в котором, однако, звенело недоверие. — Он смотрит прямо на тебя, Лена.

— Потому что я его воспитываю! — выпалила я, чувствуя, как защитная агрессия закипает в крови. — Потому что его настоящая мать… моя сестра… она сейчас далеко. Я для него — единственный близкий человек. Когда детям больно, они зовут маму. Любую маму. Вы что, никогда не болели в детстве?

Я била по больному, била наугад, надеясь, что его собственное детство было достаточно травматичным, чтобы этот аргумент сработал. И, кажется, попала.

Тень пробежала по его лицу. Что-то дрогнуло в уголке жесткого рта.

В этот момент моя мама — святая женщина, которая до этого стояла, вжавшись в угол и изображая предмет интерьера, — вдруг подала голос.

— Елена Дмитриевна правду говорит, — произнесла она дрожащим, но твердым голосом, поправляя сбившуюся шаль. — Мальчик совсем плох. Горит весь. Вы бы, господин хороший, врача поторопили, а не допросы устраивали. Не время сейчас.

Я мысленно послала небесам благодарность. Мама включила режим «строгой няни». Это было рискованно, но это переключило фокус внимания Дамиана.

Он повернул голову к ней. Осмотрел ее с ног до головы своим сканирующим взглядом: старенькое пальто, стоптанные сапоги, тревога в выцветших глазах.

— Вы кто? — коротко спросил он.

— Няня, — ответила я за неё, делая шаг вперед и снова перекрывая ему обзор на Мишу. — Ольга Петровна. Она сидит с ним, пока я… работаю на вас.

Дамиан хмыкнул.

— Няня, значит.

Он явно хотел сказать что-то еще, может быть, спросить, почему у «няни» и «тети» одинаковый разрез глаз, но в этот момент в бокс ворвался заведующий отделением. Тучный мужчина с одышкой и красным лицом, за которым семенила наша медсестра из регистратуры.

— Дамиан Александрович! — задыхаясь, просипел заведующий, протягивая руку, которую Барский проигнорировал. — Простите, ради бога! Не знали, не признали! У нас тут такой поток… Сами понимаете, эпидемия гриппа, персонал на износ…

— Мне плевать на ваши оправдания, — холодно отрезал Дамиан, мгновенно переключаясь в режим «Босс». — Я плачу за сервис, а не за ваши жалобы на жизнь. Палата готова?

— Да-да, конечно! Люкс на пятом этаже. Лучшее оборудование. Профессор Войцеховский уже моется в операционной, он лучший детский хирург в городе, я лично его вызвал с конференции…

— Каталку, — приказал Дамиан.

— Сейчас, санитары уже бегут…

— Не надо санитаров, — вдруг тихо простонал Миша. — Ма… Лена… больно…

Он исправился. Мой маленький, умный мальчик, даже сквозь пелену жара и боли, он почувствовал мой ужас. Он назвал меня Леной.

У меня сердце разорвалось на части в этот момент. Какую цену платит мой сын за мои ошибки?

Дамиан резко обернулся к кушетке. Он услышал. «Лена». Это подтверждало мою версию. Это было алиби.

Напряжение в его плечах чуть спало. Он шагнул к кушетке, оттесняя меня плечом.

— Я сам, — сказал он.

— Что? — я опешила. — Нет, вы испачкаете пальто…

Но он уже наклонился. Его большие руки осторожно, с какой-то невероятной, пугающей нежностью подхватили маленькое, горячее тельце моего сына вместе с казенным одеялом.

Миша вскрикнул от движения, но тут же затих, оказавшись прижатым к широкой мужской груди.

— Тише, пацан, — пророкотал Дамиан низким грудным голосом. — Я тебя держу. Сейчас поедем в нормальное место. Там не воняет хлоркой.

Я стояла, парализованная этой картиной.

Отец и сын.

Дамиан держал его на руках так естественно, словно делал это всю жизнь. Черная дорогая ткань пальто и старенькое байковое одеяло в синюю клетку. Властный профиль мужчины и бледный, заостренный профиль мальчика.

Они были похожи как две капли воды.

Одинаковый изгиб бровей. Одинаковая форма ушей. Даже родинка на шее у Миши была там же, где у Дамиана — чуть ниже линии волос.

Я посмотрела на врача. Тот протирал очки и не смотрел на ребенка.

Я посмотрела на маму. Она прижала ладонь ко рту, глядя на них расширенными от ужаса глазами. Она тоже видела.

— Дамиан… — я дернулась к ним, движимая инстинктом разорвать этот контакт, спрятать, укрыть. — Дайте мне его. Он тяжелый.

— Четырнадцать килограмм? — усмехнулся Барский, не глядя на меня. Он смотрел на лицо мальчика, который затих у него на руках, уткнувшись носом в лацкан пиджака. — Смирнова, я жму от груди сто двадцать. Открывай дверь.

Он пошел к выходу. С моим сыном на руках.

И Миша… Миша не плакал. Он, который боялся чужих мужчин до истерики, вдруг обмяк в руках этого «чужого дяди» и засопел. Кровь не обманешь. Генетика — это не просто набор хромосом, это магия, которую я пыталась отрицать три года.