О Боже.

Я любила его. Может, это было безрассудно, глупо и чертовски рано, но я ничего не могла с собой поделать. Мое сердце принадлежало ему. Он покорил меня настолько, что я не могла представить ни одного дня без него.

— Ноа, я...

Он тихо поцеловал меня, остановив мое признание. Затем отнес меня наверх и занялся со мной любовью так нежно, что не было ни одного сантиметра моей кожи, который бы не знал его рук, его губ, его языка.

К тому времени, как взошло солнце, мы оба были голодны, пьяны от коктейля из оргазмов и недосыпания, и мы целовались внизу, как пара подростков, стараясь вести себя как можно тише, чтобы не разбудить маму.

На Ноа были вчерашние парадные брюки, а я наспех надела его рубашку, под которой не было ничего, кроме трусиков. Но мне было все равно. Я была влюблена в Ноа Морелли и собиралась приготовить ему блинчики или яичницу. Все, что угодно, лишь бы мы быстрее оказались в постели.

В коридоре он поцеловал меня глубоко и долго, потянув за собой на кухню.

— Что это? — я отступила назад, услышав шорох бумаги, доносящийся из кабинета.

Ноа поднял голову, его глаза сузились, увидев небольшую щель в дверях кабинета.

— Я закрыл их вчера вечером перед вечеринкой. Подожди здесь, — он закрыл меня своей спиной, затем молча подошел к французским дверям и осторожно приоткрыл одну, чтобы заглянуть внутрь. — Какого черта ты делаешь? — прорычал он, исчезая внутри.

Я последовала за ним, вбежав в открытую дверь.

Потребовалась секунда, чтобы понять, что происходит. Мама сидела в бабушкином кресле, ее мобильный телефон лежал на столе, слева от нее была открыта коробка, а перед ней лежала небольшая стопка бумаг.

Она делала фотографии рукописи.

Май 1942 года

Ипсвич, Англия

Уильям плакал, и Скарлетт бережно успокаивала его, раскачивая из стороны в сторону, пока над ними выли сирены воздушной тревоги. Убежище было переполнено и освещение было тусклым, но ей казалось, что выражение ее лица соответствует окружающим. Несколько детей столпились в углу, играя в какую-то игру — для младших это стало обыденностью, просто еще одним жизненным обстоятельством.

Взрослые обменивались ободряющими улыбками. В последнюю неделю воздушные налеты участились: немцы бомбили город за городом в отместку за бомбежки Кельна. Хотя налеты никогда не прекращались полностью, Скарлетт за последние несколько месяцев стала относиться к ним спокойно, и хотя это был не первый раз, когда она оказалась в убежище, ожидая, выживет она или нет, это был первый раз, когда Уильям так плакал.

Ей уже был знаком страх. Она чувствовала его в те моменты, когда был взрыв в Миддл-Уоллоп, или когда Джеймсон возвращался домой поздно, или не возвращался несколько дней, сопровождая британские самолеты. Но этот страх, этот ужас, сжимающий ее горло ледяными руками, был новым уровнем, новой пыткой в этой войне. Теперь на волоске висела не только ее жизнь, и даже не жизнь Джеймсона, но и жизнь ее сына.

Через несколько дней Уильяму исполнится шесть месяцев. Шесть месяцев, и все, что он знал — это война.

— Я уверена, что через минуту объявят отбой, — с доброй улыбкой сказала ей пожилая женщина.

— Конечно, — ответила Скарлетт, пересадив Уильяма на другую ногу, и поцеловала его в макушку через шапочку. Ипсвич был прекрасной мишенью, и Скарлетт это знала. Но до сих пор им везло.

Сирена замолкла, и по длинному туннелю, служившему им убежищем под землей, пронесся гул коллективного облегчения. Земля не дрогнула, хотя по этому признаку не всегда можно было с уверенностью сказать, было попадание или нет.

— Детей не так много, как я ожидала, — сказала Скарлетт пожилой женщине, в основном чтобы отвлечься.

— В школе построили убежища, — объяснила она с гордым видом. — В них, естественно, не могут поместиться все дети, но теперь они ходят в школу посменно. Это нарушило не одно расписание, но... — она запнулась.

— Но дети в безопасности, — предположила Скарлетт.

Пожилая женщина кивнула, ее взгляд скользнул по щеке Уильяма.

— Я понимаю, — сказала Скарлетт, чуть крепче прижимая к себе Уильяма.

Шесть месяцев назад эвакуация детей из Лондона и других крупных городов казалась ей вполне логичной. Если детям угрожала опасность, их, конечно, нужно было эвакуировать в более безопасные места. Но, держа Уильяма на руках, она не могла представить, сколько сил должно было потребоваться другим матерям, чтобы посадить своих детей на поезд, не зная точно, куда их отправят. Она не могла отделаться от мысли, что с ней Уильяму безопаснее всего, но, стремясь быть рядом с Джеймсоном, подвергала ли она Уильяма еще большей опасности?

Ответ был однозначно положительным, и она не могла отрицать этого, ведь сейчас она находилась с ним в подземном бомбоубежище, надеясь и молясь о лучшем.

Прозвучал отбой, и толпа начала покидать помещение. Когда она выходила из бомбоубежища, все еще светило солнце. То, что казалось днями, было всего лишь часами.

— Пролетели мимо нас, — услышала она слова пожилого мужчины.

— Должно быть, наши ребята их спугнули, — с гордостью добавил другой.

Скарлетт прекрасно все понимала, но ничего не говорила. Время, проведенное за составлением графиков налетов бомбардировщиков, научило ее тому, что истребители не часто являются сдерживающим фактором. Просто они не были целью. Это было очевидно.

Она прошла полмили до дома, все это время разговаривая с Уильямом о чем-то бессмысленном, не сводя глаз с неба. То, что они исчезли, не означало, что они не вернутся.

— Возможно, сегодня мы будем только вдвоем, малыш, — сказала она Уильяму, открывая входную дверь. Из-за участившихся налетов Джеймсону уже больше недели не разрешали спать за пределами базы. Их дом находился всего в пятнадцати минутах езды от Мартлшем-Хит, но когда приближались бомбардировщики, пятнадцать минут превращались в целую жизнь.

Она покормила Уильяма, искупала его, снова покормила и уложила в постель, прежде чем сама задумалась о еде.

Она не могла много есть, особенно когда не знала, где находится Джеймсон. Было страшно перемещать его флажки по доске, знать, когда он вступает в бой с врагом, когда погибают члены его эскадрильи, но еще страшнее было не знать.

Скарлетт села за печатную машинку, открыла небольшую коробку, пополнившую ее коллекцию за последние несколько месяцев, затем достала последнюю страницу и продолжила писать. Эта коробка предназначалась для их истории — она не могла просто свалить ее в одну кучу с другими набросками, незаконченными главами и незавершенными мыслями. Если и нужно было сохранить какую-то историю, то только эту — на случай, если это все, что ей придется отдать Уильяму.

Возможно, она излишне романтизировала некоторые детали, но разве не так поступает любящая женщина? Она смягчает острые, уродливые моменты жизни. Она уже работала над десятой главой, которая приближала их к рождению Уильяма.

Закончив эту главу, она послушно положила последний лист бумаги обратно в коробку поменьше, а затем потянулась за новым листом. Наконец-то она достигла половины пути, или, по крайней мере, того, что она считала половиной пути, в рукописи. Она погрузилась в этот мир, и стук клавиш печатной машинки наполнил дом.

Она вздрогнула от стука в дверь, ее пальцы замерли на клавишах, а голова метнулась в сторону незваного звука.

Он не умер. Он не умер. Он не умер. Она повторяла эту фразу тихим шепотом, стоя на ногах, а затем мучительно прошла мимо столовой к входной двери.

— Он не умер, — прошептала она в последний раз, когда ее рука потянулась к дверной ручке. Было множество причин, по которым кто-то мог прийти в такое время... Но в данный момент она просто не могла об этом думать.

Она подняла подбородок и распахнула дверь, готовая встретить любую судьбу по ту сторону.