Мамины глаза сузились.

— Ты этого не знаешь. Ты его не знаешь.

— Но ты должна, — у меня защемило челюсть, и я почувствовала, как гнев заполняет мою грудь, обволакивая сердце. Я верила ей, как наивный пятилетний ребенок, верила, что на этот раз она будет рядом со мной, даже если это будет всего лишь на несколько месяцев.

— Я не знаю, почему ты такая грубая, — она покачала головой, словно это я наносила удары. — Я осталась ради тебя, заботилась о тебе, и теперь я заслуживаю счастья, как и ты.

— Как и я? — я провела руками по лицу. — Я совсем не такая, как ты.

Выражение ее лица смягчилось.

— О, детка Ты уехала в колледж, и что ты там нашла? Одинокого мужчину постарше, который заботился о тебе. Может быть, ты и закончила колледж, но не лги себе — ты была там не ради образования, ты искала мужа, как и я в том же возрасте.

— Это не так, — ответила я. — Я встретила Демиана в кампусе, когда он искал место для съемок.

Жалость... Боже, какая жалость была в ее глазах.

— О, дорогая, и ты не думаешь, что тот факт, что твоя фамилия Стэнтон, не имеет к этому никакого отношения?

Я подняла подбородок вверх.

— Он не знал. Не тогда, когда мы познакомились.

— Ты продолжаешь в это верить, — она снова проверила телефон.

— Это правда! Это должно быть так. Последние восемь лет моей жизни были ложью, если это не так.

Мама глубоко вздохнула и закатила глаза к небу, словно молясь о терпении.

— Милая, милая Джорджия. Чем раньше ты поймешь правду, тем счастливее будешь.

В окне рядом с дверью мелькнул свет. За ней приехали.

— И что это за правда, мама?

Она снова уезжала. Как много раз это уже происходило? Я перестала вести счет, когда мне исполнилось тринадцать.

— Когда в семье есть кто-то вроде твоей бабушки, выбраться из-под такой тени практически невозможно, — она наклонила голову. — Он знал. Они все знают. Нужно научиться использовать это в своих интересах, — ее мягкий тон противоречил ее резким словам.

— Я не ты, — повторила я.

— Может быть, пока нет, — признала она, хватая первый чемодан. — Но ты ею станешь.

— Оставь свой ключ, — это был последний раз, когда она врывалась в мою жизнь и уходила, получив то, что хотела.

Она вздохнула.

— Оставить ключ? От дома моей бабушки? От дома моего отца? Ты много чего умеешь, Джорджия, но жестокость не входит в это число.

— Я не шучу.

— Знаешь, что я чувствую? — ее рука метнулась к груди.

— Оставь. Свой. Ключ.

Она смахнула слезы, вынимая ключ из кольца, и опустила его в хрустальную вазу на столике у входа.

— Теперь счастлива?

— Нет, — тихо сказала я, покачав головой. Я не была уверена, что когда-нибудь снова буду счастлива.

Я замерла в том же холле, в котором она оставляла меня столько раз, и смотрела, как она борется со своими чемоданами, не предлагая помощи.

— Я люблю тебя, — сказала она, стоя в дверях и ожидая моего ответа.

— Счастливого пути, мама.

Она огрызнулась и закрыла дверь.

Потом в доме воцарилась тишина.

Я не знаю, сколько времени я простояла там, наблюдая за дверью, которая, как я знала по опыту, откроется только тогда, когда это будет удобно ей. Я знала, что никогда не была той, кого она хотела, и проклинала себя за то, что ослабила бдительность и поверила в обратное. Дедушкины часы в гостиной тикали ровно, каким-то образом успокаивая мое сердцебиение. Это был старинный кардиостимулятор.

Каждый раз, когда она уходила, меня обнимали бабушкины руки.

Одиночество не было достаточно грубым словом для того, что здесь произошло.

Я взяла себя в руки и повернулась, чтобы направиться на кухню, но меня остановил стук в дверь.

Может, я и была наивной, но не глупой. Мама что-то забыла, и дело было не во мне. Она не отказалась от своих планов. Не передумала.

Но все же это проклятое зернышко надежды промелькнуло в моей груди, когда я открыла дверь.

Темные, как смоль, глаза уставились на меня из-под насупленных бровей, а губы медленно изогнулись в кривой улыбке.

Ноа Харрисон стоял на моем крыльце.

— Попытайся повесить трубку сейчас, Джорджия.

Я захлопнула дверь перед его великолепным, самодовольным, романтически настроенным лицом.

Сентябрь 1940 года

Миддл-Уоллоп, Англия

Джеймсон был рожден, чтобы летать на «Спитфайре». Он мог управлять этим самолетом так, словно тот был продолжением его самого, и это было практически единственным его преимуществом в бою.

Создавала ли Великобритания самолеты с небывалой скоростью? Да. Но им нужны были пилоты, которые провели в кабине более двенадцати часов, отправляясь в бой.

Немецкие пилоты были более опытными, у них было больше часов, больше асов и больше подтвержденных побед в целом. Слава Богу, что дальнобойность нацистов была дерьмовой, иначе Королевские ВВС проиграли бы Битву за Британию больше месяца назад.

Но они все еще участвовали в ней.

Сегодняшний день был самым тяжелым. Он почти не отдыхал между полетами, к тому же на чужих аэродромах. Лондон был под ударом. Да что там, весь остров. Так было всю последнюю неделю, но сегодня небо было заполнено дымом и самолетами. Атака нацистов казалась бесконечной. На них обрушивалась волна за волной бомбардировщиков и сопровождающих их истребителей.

Адреналин бурлил в его теле, когда он наводил прицел на вражеский самолет где-то к юго-востоку от Лондона, приближаясь к хвосту истребителя все ближе и ближе. Ближе — значит, легче поразить цель. А еще проще было пойти на дно вместе с ними. Противник начал крутой подъем, перейдя почти в вертикальное положение, пока Джеймсон гнался за ним сквозь плотный слой облаков. У него свело живот.

У него было несколько секунд, не больше.

Двигатель начал реветь, теряя мощность.

Если он полностью перевернется, то потеряет все. В отличие от того «Мессершмитта», у него под капотом не было топливного бака. Карбюратор его маленького «Спитфайра» имел вполне реальные шансы стать его погибелью.

— Стэнтон! — крикнул Говард по рации.

— Давай, давай, — прорычал Джеймсон, держа большой палец на спусковом крючке. Как только истребитель появился в перекрестье прицела, Джеймсон выстрелил.

— Есть! Попался! — крикнул он, глядя, как из «Мессершмитта» валит дым, а его собственный двигатель выдает последнее предупреждение.

Джеймсон резко повернул влево, едва не задев падающий фюзеляж вражеского истребителя. Задыхаясь, он выровнял высоту, а затем спустился сквозь облака, давая двигателю и своему сердцу успокоиться. Еще секунда, и двигатель бы заглох, присоединившись к «Мессершмитту», который лежал сейчас в английской сельской местности.

Два подтвержденных попадания. Еще три, и он стал бы асом.

Рядом с ним появился самолет, и он посмотрел налево, чтобы увидеть Говарда, который качал головой.

— Я скажу Скарлетт, что это сделал ты, — предупредил он по рации.

— Не смей, — огрызнулся Джеймсон, взглянув на фотографию, которую он закрепил в рамке индикатора высоты. На ней была запечатлена Скарлетт в момент смеха, сразу после того, как сестры вступили в ряды ВВС. Констанс отдала ему фотографию после того, как Скарлетт отказалась, заявив, что он прекрасно знает, как она выглядит, не беря ее фотографию с собой в бой. Конечно, он знал, как она выглядит. Именно поэтому ему так нравилось смотреть на нее.

— Тогда больше так не делай, — предупредил Говард.

Джеймсон насмешливо хмыкнул, зная, что они поговорят об этом в пивной. У Скарлетт и без того было достаточно забот, чтобы впутывать в них еще и его летные привычки. Главное, чтобы он вернулся к ней домой, а как он это сделает — спорный вопрос.

Тем более что через несколько дней ему предстояло покинуть базу ВВС Черч-Фентон, а он еще не придумал, как забрать ее с собой. Эскадрилья «Орел», состоящая из других американских пилотов, служащих в Королевских ВВС, действительно состоялась.