Мои пальцы сжали кольцо.

— Спасибо.

— Не за что. Уверен, на этой неделе тебе позвонят. Американцы или британцы. Сейчас я не уверен, кто именно, — он сглотнул. — Это была не единственная причина, по которой я поехал в Англию. Я знаю, что это может тебя разозлить, и у меня нет никаких доказательств, но я не думаю... — он покачал головой, затем глубоко вздохнул и начал снова. — Я думаю, что книга — наша книга — была написана двумя разными людьми.

— Потому что так оно и было, — я медленно улыбнулась, чувствуя, как тяжелый металл обручального кольца упирается в мою ладонь.

Глаза Ноа расширились, а губы разошлись.

— Самые старые страницы — неотредактированные оригиналы — были написаны Скарлетт во время войны, — я сглотнула. — А более новые, с правками и дополнениями... все они были написаны...

— Констанс, — догадался он.

Я кивнула.

— Как ты понял? Я узнала об этом только шесть недель назад, — что он увидел такого, чего не видела я?

— Книга подсказала мне. Я бы не догадался, если бы наша книга была последней, которую она написала... а не первой. Потом было свидетельство о браке. Она сказала Демиану, что ей потребовались годы, чтобы снова выйти замуж, потому что она не чувствовала, что ее первый брак закончился, и это можно было легко истолковать как то, что она все еще любила Джеймсона... пока я не нашел свидетельство о смерти Генри Уодсворта, и годы совпали. Этого было недостаточно — просто догадка, и мне не хотелось разрушать твое доверие к ней, не имея на то веских причин, но я решил прекратить раскопки, пока никто не заметил.

— Бабушка Констанс рассказала мне. Она все написала за год до смерти и поручила доставить бумаги. Как только я прочла их, я позвонила тебе, но тебя уже не было, и я позвонила Адаму.

— И изменила конец книги.

Я кивнула.

— Потому что ты любишь меня, — его глаза искали мои.

— Потому что я люблю тебя, Ноа. И потому что у бабушки был свой счастливый конец в реальной жизни. Она боролась за него. Ей не нужно было, чтобы ты придумал его — она уже заслужила его и прожила. Ты дал Скарлетт и Джеймсону историю, которую они заслужили. Катастрофа, побег, голландское Сопротивление — все это. Ты закончил историю, которую судьба несправедливо оборвала. Бабушка... она не смогла этого сделать. Она оставила ее незаконченной, потому что не могла отпустить их — не могла отпустить Скарлетт. Ты освободил их.

Он обхватил мое лицо руками.

— Я бы сделал все ради тебя. Я бы дал тебе все, чего бы ты ни пожелала несмотря на то, что подумают другие.

— Я знаю, — прошептала я. — Потому что ты любишь меня.

— Потому что я люблю тебя, Джорджия, и мне надоело жить без тебя. Пожалуйста, не заставляй меня.

Я обхватила его за шею и прижалась к его губам.

— Колорадо или Нью-Йорк?

— Осень мы будем проводить в Нью-Йорке. Во всяком случае, август и сентябрь, — он улыбнулся мне в ответ. — Зимой, весной и летом мы будем в Колорадо.

— Из-за листьев? — догадалась я, нежно прикусив его нижнюю губу.

— Из-за «Метс».

— Договорились.

Август 1944 года

Поплар Гроув, Колорадо

— Осторожнее на ступеньках, милый, — сказала Скарлетт Уильяму, когда тот, ухватившись руками за перила, покачивался на краю недавно построенной беседки.

Он улыбнулся через плечо и продолжил идти.

Она бросила пластинку, которую выбрала, и помчалась по лестнице, подхватив его на руки.

— Ты станешь моей смертью, Уильям Стэнтон.

Уильям захихикал, и она поцеловала его в шею, а затем переложила его на бедро, возвращаясь к патефону. Осенний ветерок трепал ее платье, и она откинула волосы в сторону, чтобы они не попали в руки Уильяма. Пряди стали длиннее и ниспадали до середины спины. Это был личный календарь того, сколько времени прошло с тех пор, как она поцеловала Джеймсона на прощание в Ипсвиче.

Два года, и никаких вестей... но и останков тоже не было, поэтому она держалась за надежду и искру уверенности, которая разгоралась в ее груди, когда она думала о нем. Он был жив. Она знала это. Она не знала, где он и что с ним, но он был жив. Он должен был быть жив.

— Какую из них нам послушать, малыш? — спросила она их сына, усадив его перед небольшой коллекцией пластинок на столе. Он выбрал одну наугад, и она поставила ее.

— Гленн Миллер. Отличный выбор.

— Яблоки!

— Именно так, — звуки оркестра Гленна Миллера звучали, пока она вела Уильяма к одеялу, расстеленному в конце беседки. Они полакомились яблоками и сыром — она не была уверена, что когда-нибудь привыкнет к тому, как много еды можно купить здесь, в Штатах, но не жаловалась. Им повезло.

Не было сирен воздушной тревоги. Не было бомб. Не было досок для составления полетов. Никаких отключений электричества. Они были в безопасности. Уильям был в безопасности.

Она молилась каждую ночь, чтобы Джеймсон и Констанс тоже были в безопасности. Она провела пальцами по маленькому шраму на ладони, вспоминая, как он выглядел в Англии. Неужели порез над глазом сестры тоже покрылся шрамом? У нее шла кровь, когда она заставила их сесть в самолет в тот день, когда бомбы взорвались на улице в Ипсвиче, едва не задев их троих.

Вчера она упаковала два новых платья для сестры и отправила их. Прошел почти год с тех пор, как Генри поскользнулся на лестнице и сломал свою дурацкую шею, и, согласно ее последнему письму, она встретила симпатичного американского солдата, служившего в армейском ветеринарном подразделении.

Уильям лег на одеяло, и Скарлетт провела руками по его густым темным волосам, пока он погружался в послеобеденный сон, его губы во сне приоткрывались точно так же, как у Джеймсона. Убедившись, что он заснул, она осторожно встала и направилась к проигрывателю.

Она знала, что потом будет расплачиваться за эту слабость, что будет скучать по нему еще больше, но все равно сменила пластинку на Эллу Фицджеральд. Когда зазвучала знакомая песня, ее сердце заколотилось, и в этот момент она оказалась не посреди Колорадских скал, и вокруг не золотые осиновые листья колыхались в такт горному ветерку — нет, это были кончики длинной летней травы на заросшем поле недалеко от Миддл-Уоллоп.

Она закрыла глаза и покачалась, на мгновение представив, что он рядом, протягивает руку и приглашает ее на танец.

— Нужен партнер?

Она тихонько вздохнула, открыв глаза при звуке голоса, который она узнала бы где угодно. Голос, который она слышала только во сне последние два года. Но перед ней был только патефон, Уильям, спящий рядом с ней, и журчание ручья, протекающего рядом с ними.

— Скарлетт, — повторил он.

Сзади.

Скарлетт повернулась, ее платье развевалось на ветру, и она быстро убрала волосы с глаз, чтобы освободить поле зрения.

Джеймсон стоял у входа в беседку, прислонившись к опорной балке, его фуражка была засунута под мышку, форма была новой, но поношенной, и уже не Королевских ВВС, а ВВС армии Соединенных Штатов. Его улыбка расширилась, когда их глаза встретились.

— Джеймсон, — прошептала она, поднося руки ко рту. Снится ли ей сон? Проснется ли она прежде, чем сможет прикоснуться к нему? Слезы навернулись на глаза, сердце боролось с логикой.

— Нет, милая, нет... — Джеймсон пересек пространство, и его фуражка упала на нижнюю ступеньку. — Боже, не плачь, — он прижал ее к себе.

Его руки были теплыми. Крепкими. Настоящими.

— Ты действительно здесь, — она плакала, ее пальцы дрожали, когда она касалась его груди, шеи, линии челюсти. — Я люблю тебя. Я думала, что никогда больше не смогу сказать тебе этого.

— Боже, я люблю тебя, Скарлетт. Я здесь, — пообещал он, окинув ее жадным взглядом, изголодавшись по ее виду, по ее прикосновению к нему. Минувшие годы и мили, сражения и крушения не изменили ничего, не ослабили его любви к ней. — Я здесь, — повторил он, потому что ему тоже нужно было это услышать. Ему нужно было знать, что у них все получилось, несмотря ни на что.