Фредерик будто вбирал в себя всю мою дрожь, всю мою неуверенность, всю горькую соль моих слез. Его губы стали увереннее, углубляя поцелуй, переплетая языки, заполняя своим вкусом.

В этом поцелуе было настоящее. Горечь утрат и сладость надежды. Раскаяние и прощение, которое только-только начинало пробиваться сквозь толщу льда. Смерть и жизнь… вечно борющиеся, но не раздельные спутницы.

И когда он, наконец, чуть отстранился, чтобы перевести дыхание, его лоб прижался к моему, а дыхание, сбившееся и теплое, смешалось с моим.

— Не бойся… Я тоже это чувствую… Кажется, сердце пробьет грудную клетку, — он взял мою ладонь и приложил к своей груди. Под моими пальцами действительно бешено, мощно и хаотично билось его сердце, и его пульсация отдавалась горячими толчками в мою кожу.

Я вскинула на него взгляд, заглядывая в его карие глаза, в которых теперь плескалась целая буря — облегчение, радость, боль, любовь.

— Скажите это… Хочу это слышать.

Я знала, что слова могут обманывать, но я нуждаюсь в них сейчас.

— Я люблю тебя, Сандра!

— Если ты предашь…

— Никогда…

Он снова поцеловал меня. Долго, медленно, прерываясь лишь на вдохи.

— Похоже, кто-то готов к выписке, — нас застал доктор, улыбаясь, а я, смущаясь, спряталась на груди у Фредерика. *** А также приглашаю вас в свою новинку: "Отвергнутая невеста для Синей Бороды", в которой вас ждет тоже нежеланный брак))) https:// /shrt/JQU4

АЛЕКСАНДРА

— Фредерик, что вы там делаете? — спросила лежа на боку, смотря в стену. Мне не удавалось переключиться и называть его на «ты», даже когда мы были одни.

— А ты что-то чувствуешь? — раздался его голос за спиной.

— Кажется, да…

— Так «кажется» или «да»?

— Как-то отдаленно…

Прошла неделя с моей выписки и Фредерик основательно с фанатичным упорством взялся за мою реабилитацию. Похоже, оставшись без работы, он нашел себе другую задачу — поставить меня на ноги. А для этого непременно было неукоснительно выполнять предписания доктора Грача. Фредерик изучил все те книжечки, что мне выдали с собой.

— Может мы все же наймем кого-то для этого?

— Мы все равно скоро переезжаем. Да и мне признаться приятно…

Не знаю, что может быть приятного делать массаж бесчувственным ногам. Но по его выражению лица было заметно, что и правда этот процесс приносит ему какое-то удовольствие.

Я же все еще смущаюсь.

Между нами не было близости, только горячие обжигающие поцелуи. Он боится, что может мне навредить после полученных травм и после… выкидыша.

Когда я вспоминаю об этом, мне хочется закрыться, но я стараюсь думать о чем-то другом. Надеюсь, время и правда лечит… Но мне кажется, что все дело не во времени, а в людях, которые тебя окружают. Если они находятся рядом и отвлекают от плохих мыслей, то многое можно пережить.

Иногда очень сильно накатывает и я плачу. Особенно вечерами. Есть у этого времени суток какая-то особенная способность обострять эмоции.

Фредерик в такие моменты никогда не говорил «не плачь». Он просто садится рядом, берет мою руку в свои или молча обнимает, давая выплакаться, становясь живым, щитом между мной и тоской.

Я действительно чувствовала словно фантомные касания, не полноценные, едва ощутимые, больше похожее на воспоминание о чувстве, чем на само чувство.

— Я вчера получил письмо от доктора Грача с разъяснениями.

Он написал ему письмо и просил уточнений о правильности проведения.

— И что он ответил?

— Прислал весьма… наглядные иллюстрации, — Фредерик протянул мне сложенный лист бумаги. — Теперь все действительно понятно. Так что, миссис Демси, приготовься…

— К чему? — насторожилась.

Я развернула листок и уставилась на него с неподдельным удивлением, щеки загорелись. На бумаге был детальный, анатомически точный рисунок человеческого тела в положении лежа на животе. Стрелочками и цифрами были обозначены точки воздействия.

— Так что укладываемся на живот, — скомандовал, помогая мне занять новую позицию.

— Фредерик… — попыталась запротестовать, чувствуя, как по телу разливается теплая, смущенная дрожь.

— Отставить смущения, — отрезал он, но в его голосе прозвучала ласковая твердость. — Мы оба взрослые люди, и это — медицинская необходимость. Врач прописал.

Я вообще начала сомневаться в назначениях доктора Грача… То он предлагает заниматься любовью, то устраивает такие… сомнительные с точки зрения скромности процедуры.

— Это называется стимуляция седалищного нерва. Ключевые зоны — поясница и… э-э-э… ягодичные мышцы.

— Мне кажется, все это должна делать женщина… Сиделка или медсестра, — пробормотала я, мысль о его руках в тех местах сводила с ума.

— Зато как мне нравится эта часть реабилитации, — прошептал он, и его голос, низкий и бархатистый, прозвучал прямо у моего уха, что по спине пробежали мурашки. Прежде чем я успела что-либо сказать, его руки легли на мои бедра. Широкая, теплая ладонь скользнула под край моего платья, задирая его. Затем он взялся за пояс моего нижнего белья, снимая его, оголяя кожу.

— Мужу можно… более тщательно подойти к делу.

Он нанес на ладони какое-то ароматное масло с легким запахом лаванды и мяты, разогрел его и начал с мягких, плавных поглаживаний поясницы. Его пальцы были удивительно чуткими, разминая зажатые мышцы, снимая напряжение, скопившееся за недели неподвижности. Он работал молча, сосредоточенно, и я постепенно начала расслабляться под его уверенными прикосновениями, отдаваясь течению приятной теплоты, разливающейся от его рук.

— Больно, — жалобно выдохнула, когда он большими пальцами с аккуратным, но ощутимым давлением нашел две точки.

— Так и должно быть. Сейчас станет легче… — пообещал он, и его голос звучал немного хрипло.

— Уф… — запыхтела, не в силах сдержать странный, сдавленный звук, вырвавшийся из груди. Это было не столько от боли, сколько от облегчения и этого странного, почти мистического ощущения оживающего тела.

Но когда он сместился еще ниже, к ягодицам, все изменилось. Дыхание тут же перехватило. Его прикосновения изменили характер. Глубокие, целительные проминания мышц сменились… поглаживаниями. Медленными, нежными, почти ласкающими. Я замерла, это было волнительно, низ живота скрутил сладостный спазм. И с губ сорвался тихий стон.

— Сандра…

А потом и вовсе почувствовала поцелуй на ягодице. Вздрогнула от неожиданности.

— Кажется я переоценил свою выдержку и недооценил твою красоту…

Он скользнул ладонью между бедер, а там было постыдно влажно.

— Моя чувственная девочка…

Я не выдержала. Собрав остатки сил, я перевернулась на спину, заглядывая ему прямо в глаза. Фредерик не заставил себя ждать. Он наклонился и захватил мои губы в глубокий поцелуй. Долго, тягуче, как мы делали все эти дни, только теперь его ладонь была у меня между бедер. Как тогда, в лечебнице, он открывал для меня мир ощущений снова, только теперь не из необходимости, а от жгучего, взаимного желания.

— Я… хочу… — прошептала, отрываясь от его губ, задыхаясь. — Хочу как в первый раз… По-настоящему. Чувствовать тебя.

Я хотела той близости, которая была у нас лишь однажды — всепоглощающей, после которой оставалось ощущение полного единения. Хотела чувствовать его вес, его напор, ту самую наполненность, которая стирала границы между нами.

— Я тяжелый. Тебе нельзя еще нагрузки…

— У меня ничего не болит.

— Поэтому подождем еще немного, чтобы так и оставалось, чтобы ты окончательно окрепла, — сказал, целуя мою шею, и его рука между моих ног не останавливалась, доводя меня до исступления. — Но сегодня… сегодня я хочу показать тебе еще кое-что.

— Но как же ты?

— Обо мне не беспокойся. Я еще наверстаю…

Он уложил обратно на подушку, а сам спустился

— Что ты…

— Тише, — он поцеловал сначала низ живота, будто приготавливая меня к большему, а потом и вовсе его губы нашли свою настоящую цель.