Сердце сжалось от щемящей боли. Я сама после трагедии закрылась в себе, как в раковине, отгородилась от всех стеной из страха и обиды. Но она — всего лишь малышка. Она не должна в таком нежном возрасте чувствовать подобную горечь и одиночество. Она ещё успеет набить себе шишек и тысячу раз разочароваться в людях, когда вырастет. Сейчас же её мир должен быть наполнен светом.

— Не сердись на меня, пожалуйста, — сказала я тихо, подкатывая ближе, — Я привезла тебе подарок из города. Небольшой.

— Вы меня не подкупите, — она отвернулась к стене, демонстративно показывая спину, — Уходите! Уезжайте, то есть!

Но вместо того чтобы развернуться и уехать, я остановилась рядом с её кроватью. Мой взгляд упал на книгу, лежавшую на прикроватном столике. Книгу со знакомой обложкой.

— У мисс Лукерьи, помнишь, главной героини, была своя коллекция бабочек, — заметила я, указывая на «Приключения принцессы-невидимки». Я сама зачитывалась ею в детстве.

— Не было, — тут же парировала Виктория, не оборачиваясь, но её голос выдал интерес, — У неё была коллекция засушенных цветов. Там даже рисунки есть в главе седьмой.

Я улыбнулась. Она не только слушала, но и запоминала детали.

— Ты умеешь читать? — спросила с искренним удивлением.

— Ещё нет. Но я обязательно научусь, — в её голосе прозвучала твёрдая решимость. Она бросила короткий, быстрый взгляд на нарядную коробку в моих руках, но тут же отвела глаза, делая вид, что ей абсолютно всё равно.

— Конечно, научишься, — поддержала я её, — Ты умная девочка. А насчёт коллекции... она у неё всё-таки была. Просто невидимая. Как и она сама.

Виктория медленно перевернулась и прищурилась, изучающе глядя на меня, взвешивая, можно ли мне верить.

— Я после прочтения этой книги тоже решила, что буду коллекционировать бабочек, — продолжила я.

— И получилось? — не удержалась она от вопроса.

— Нет, — покачала я головой, — Мне стало их жаль. Они живут так мало... в среднем пару недель, а некоторые виды — всего один день. Всего один день, чтобы увидеть солнце, почувствовать ветер, узнать, что такое полёт... И я подумала, что будет неправильно отнимать у них и этот миг. Поэтому я решила, что буду собирать кукол. Они ведь от этого не страдают, а только хорошеют.

— Почему? — на этот раз вопрос прозвучал без вызова, с чистым детским любопытством.

— Однажды я сшила одной своей кукле новое платьице... и не смогла остановиться. Шитье увлекло меня с головой. Так что у моих четырёх кукол в итоге было больше нарядов, чем у меня самой, — я рассмеялась, вспоминая те залежи крошечных платьев, корсетов и шляпок, что копились в моей мастерской.

Виктория фыркнула, как маленький ёжик, но в её глазах уже не было прежней враждебности. Она слушала. А это было уже много.

— У меня тоже умерла мама, когда я была немногим старше тебя, — сказала я очень тихо, решив воспользоваться этой тонкой, хрупкой ниточкой доверия. Я знала, что она чувствует сейчас. Это гнетущее чувство потери, несправедливости и страшной пустоты внутри.

— Врёте, — выдохнула она, но уже без уверенности, не отрывая от меня взгляда.

— Нет, — покачала я головой, — Разве можно лгать о таком? Вот, смотри... — я осторожно достала из-под халата свой самый ценный талисман — небольшой кулон на серебряной цепочке. В нём была миниатюрная фотокарточка белокурой женщины с добрыми, лучистыми глазами, — Моя мама. Цвет волос и глаза у меня её. Правда, фотография не передаёт их настоящего цвета... они были как незабудки.

Виктория молча смотрела на кулон, её собственные глаза стали шире.

— У тебя есть какая-то вещь, которая принадлежала твоей маме? — спросила ее, — Когда мне очень плохо или одиноко, я сжимаю этот кулон в ладони и представляю её... и мне становится чуточку легче. Он как частичка её. Мне всегда помогает.

— Папа отдал мне несколько её украшений. Они лежат в шкатулке, — тихо призналась она.

— Выбери себе то, которое тебе больше всего понравится. Пусть оно станет твоим личным оберегом. Твоей частичкой мамы.

Я сделала паузу, давая ей переварить сказанное.

— И... прости меня, пожалуйста, если я чем-то невольно обидела тебя. Я просто хочу попробовать подружиться. И я не собираюсь заменять тебе мать. Её никто и никогда не заменит. Это невозможно.

Виктория смотрела на меня исподлобья, и я видела, как в её глазах борются недоверие и жажда этого утешения.

— Твой папа... он всегда будет любить тебя сильнее всех на свете. Дочь — это самое важное, самое драгоценное, что может быть у человека, — голос мой дрогнул, и предательская слеза скатилась по щеке. Я даже не пыталась её смахнуть.

— Почему ты плачешь? — спросила Виктория, и в её голосе впервые прозвучала не злость, а растерянность.

— Я вспомнила своего. Ты же помнишь мистера Рудса? Он был другом твоего отца. Часто бывал здесь.

— Да... — кивнула она, — Папа очень расстроился, когда его не стало. Он несколько дней почти не разговаривал.

— Я по нему очень-очень скучаю, — призналась, и это была чистейшая правда.

Наступило молчание, нарушаемое лишь потрескиванием поленьев в камине за стеной.

— Ты — его единственная кровь. Его единственное продолжение. И это навсегда, — протянула девочке подарок.

— Ты... ты родишь ему сына, — неожиданно сказала Виктория, глядя куда-то в сторону, не спеша его принимать, — Все мужчины хотят наследника, — с этим было глупо спорить.

— Это вряд ли… я не смогу никого родить, посмотри на меня…

АЛЕКСАНДРА

— Ты... ты родишь ему сына, — неожиданно сказала Виктория, глядя куда-то в сторону, не спеша его принимать, — Все мужчины хотят наследника, — с этим было глупо спорить.

— Это вряд ли… я не смогу никого родить, посмотри на меня…

— Ты красивая, прямо как эта кукла, — все же разглядела мой подарок.

— Красота не самое важное для девушки.

Красота оказалась хрупким и предательским даром, который не спас от одиночества.

— Папа же выбрал тебя, — не отступала девочка, и в ее детской логике это было неоспоримым доказательством моей ценности.

Ее фраза вонзилась в самое сердце. Мне захотелось признаться Виктории во всем, выложить эту жгучую правду о нашем браке-договоре, о жалости, о моем клейме «неполноценности». Слишком уж откровенным и доверительным выходил наш разговор. Между нами зарождалось хрупкое доверие, не хотелось ей врать. Но я заставила себя молчать.

Достаточно правды на сегодня.

Ком подступил к горлу, что не проглотить. Подняв на поверхность свои самые потаенные страхи, я едва не обнажила душу перед этим ребенком. Я ведь и правда, скорее всего, не смогу родить. Никому не нужна жена-калека, бесплодная ветвь, обуза.

Кто влюбится в такую, когда кругом полно пышущих здоровьем, сияющих девушек, во много раз красивее и целее меня? Да и любовь… Слишком много боли она приносит порой. Я боялась снова разочароваться в людях, в их обещаниях. Лучше уж быть одной.

Мечтала открыть свое маленькое ателье и заниматься лишь любимым делом, радуя окружающих своими нарядами, вкладывая душу в ткань и фасоны, раз уж не могу вложить ее в семью.

«Он пожалел дочь своего друга» — эта горькая фраза чуть не сорвалась с моих уст, но я удержала ее, лишь застыв в напряженной улыбке, еще раз протягивая куклу Виктории.

— Хотя бы посмотри. Не понравится — выкинешь, — я точно знала, что на такую изящную красоту вряд ли поднимется рука даже у самой капризной барышни, поэтому мои слова можно было считать небольшой хитростью.

Виктория, наконец, приняла коробку, развязывая бант. Медленно, будто опасаясь, что подарок заберут или содержимое может быть опасным.

Она аккуратно достала игрушку, рассматривая ее при тусклом свете ночника. Пальчик осторожно провел по светлым шелковистым волосам куклы.

— Надо дать ей имя, — предложила я девочке.

— Ничего не приходит в голову, — прошептала она, уже полностью захваченная новой гостьей.