Пока Барт занимался вещами, Марта, суетясь, поправляла плед у меня на коленях, хотя в нем не было необходимости. И вдруг, не выдержав, она, уткнувшись мокрым лицом в мое плечо.

— Как же вы там, совсем одна, в чужом месте…

— Я справилась, Марта, — я гладила ее по спине, сама нуждаясь в утешении, но понимая, что сейчас должна быть опорой для других, — Я же просила вас не жалеть меня.

— Он строго-настрого запретил нам что-либо вам сообщать, пока не закончится лечение! — выдохнула она, поднимая на меня заплаканные глаза, — Простите меня, моя милая… Я четыре раза садилась писать вам письмо, умоляла Барта отправить его тайком… Но мы боялись навредить. Простите меня!

— Как мило, — в гостиной появилась Марика. Ее вид заставил разозлиться. Она словно хозяйка в роскошном розовом халате стояла на лестнице, свысока наблюдая за нами, — Доброй ночи, Александра! — поздоровалась она улыбаясь. Ее улыбка никогда мне не нравилась, слишком фальшивая, — Как добрались? Надеюсь, дорога не слишком утомила… ваше хрупкое здоровье.

— Благополучно, — сухо ответила, проезжая дальше в гостиную и заставляя себя встретиться с ней взглядом. Внутри все закипало. Жгучая, темная волна ревности и гнева накрыла меня с головой.

Нужно взять себя в руки или я наговорю ей гадостей, а после сильно пожалею.

— Идите отдыхайте, миссис Давон, — с усилием выдавила я сквозь стиснутые зубы, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, — Поздний час.

— И это все? — она приподняла бровь в удивлении, — И не спросите, что я здесь делаю и как поживаю?

— В этом нет никакой необходимости. В НАШЕМ доме всегда рады гостям. А сейчас, как вы верно заметили, я утомлена и хотела бы привести себя в порядок после долгой дороги. Прошу прощения.

Не дав ей возможности для новых колкостей, подозвала Барта, чтобы он помог мне добраться на второй этаж.

Проезжая мимо спальни Виктории, я не смогла удержаться и тихо приоткрыла дверь. В комнате царил полумрак, но я разглядела маленькую спящую фигурку. Но девочка, услышав скрип двери, тут же проснулась, встрепенулась и нахохлилась, как испуганный птенец.

— Сандра! — но увидев кто вошел в ее голосе прозвучало такое облегчение, что у меня сжалось сердце. Она вскочила с кровати и, не раздумывая, бросилась ко мне в объятия.

— Прости, милая, я не хотела тебя будить! — прошептала, целуя ее в макушку.

— Ты вернулась…

— Я дома.

— Ты не представляешь, как все ужасно! Папу арестовали, а эта… эта мегера не хочет уходить! Хоть я ее и выгоняла! Я ведь хозяйка, когда папы и тебя нет, а она меня не слушает! Заявила, что я невоспитанная и грубая девчонка!

— Тише, тише, солнышко, — крепче прижала ее к себе, гладя по спинке, — Не переживай так. Теперь я дома. Я постараюсь все уладить, — пообещала, целуя ее в щеку, еще сама не зная, что буду делать.

Я так и заснула в кровати с малышкой, обнимая ее, ужасно соскучившись. Привыкшая просыпаться рано в лечебнице, тихонечко выбралась, не разбудив Вики, отправилась к себе в комнату.

Марта помогла мне принять ванну и как я не говорила, что сама справлюсь, не оставляла меня.

— Александра… — начала она, — Вы позволите ей оставаться в доме? — спросила Марта.

Присутствие в доме миссис Давон, конечно, злит, но куда больше меня волнует заключение Фредерика. Барт обмолвился, что к неприятностям причастен ее муж. Стоит ли с ней об этом говорить?

— Подайте Виктории завтрак в спальне, я хочу поговорить с миссис Давон наедине.

— Хорошо, — кивнула Марта, но в ее глазах читалось беспокойство, — Если хотите, я ее сама взашей выгоню.

— Не нужно. Я сама справлюсь.

Волнуюсь, но держу себя в руках. От этого разговора может зависеть многое.

Марики за столом нет, и я занимаю свое обычное место. Она появилась минут через десять — прекрасная, ухоженная, несущая себя с такой гордой неприступностью, будто это она была хозяйкой, а я — незваной гостьей.

— Доброе утро, Александра, — ее голос, сладкий и плавный, прозвучал как вызов.

— Доброе утро, миссис Давон, — ответила, хотя таковым его не считала.

Мы смотрим друг на друга.

— Что вам известно о заключении Фредерика? — начала я без предисловий, отказываясь от ритуального танца вокруг пустых любезностей.

— Мне? — удивляется.

— Вам, — повторяю, сохраняя спокойный, почти бесстрастный тон, хотя тошнота снова подкатывает к горлу, — Вы не можете не знать, что ваш супруг причастен к этому.

— Мы с Кристофером не общались всю эту неделю.

— И вы просто здесь сидите и чего-то ждете?

— Мужчины сами разберутся в своих делах, — ее тон был снисходительным, словно она объясняла что-то неразумному ребенку, — Не нам, женщинам, вмешиваться.

— Я так не думаю, — мой голос прозвучал тверже, — И считаю, что это как раз тот случай, когда бездействие равносильно предательству.

— Вы еще так юны и наивны, Александра, — она улыбнулась.

— Возможно. Но я считаю, что вам лучше покинуть этот дом, — заявляю, переходя в наступление.

— Вы меня выгоняете? — в ее глазах мелькает не столько удивление, сколько насмешка.

— Вы загостились. И ваше присутствие здесь более нежелательно.

— Не вам это решать, — ее улыбка не дрогнула.

— Мне. Я здесь хозяйка, — выпрямляюсь в кресле, чувствуя, как во мне закипает гнев, — И я не хочу видеть вас в своем доме.

— Это дом Фредерика, — уколола она, — и только он имеет право меня выгнать.

— Вы обидели его дочь.

— Я бы никогда так не поступила. У меня у самой есть сын. Эта девочка… она просто меня невзлюбила. Детские капризы.

— Возможно и так. Но я не хочу, чтобы Виктория волновалась. У нее сейчас хватает переживаний.

— Вы просто разыгрываете из себя добрую мачеху, или действительно настолько наивны, что не понимаете — этой девочке нужно должное образование и строгое обращение? — ее голос стал жестким, — Иначе она вырастет не леди, а настоящей хабалкой. На это уже нельзя закрывать глаза.

— Виктория потеряла мать. Она только начинает приходить в себя. Сейчас ей нужна поддержка, а не строгость.

— Вы скоро поймете, что ошибаетесь. И тогда вспомните мои слова.

— Возможно. Но это будет моя ошибка, — пожимаю плечами.

— Как легко рассуждать, когда это не твоя собственная дочь, правда? — язвительно замечает она, — Подождите, пока у вас появятся свои дети. Вы будете вести себя совсем иначе.

— Это не так, — пытаюсь возразить, но понимаю, что ее не переубедить. Да и надо ли?

— Знаете, я сначала думала, что мы сможем подружиться, — Марика вздохнула с притворным сожалением, — Но я ошиблась. Вам нужно больше, чем он может дать. Но это… просто увлеченность молоденькой девушкой, что свойственна многим мужчинам. Она быстро пройдет. А нас связывает слишком многое… Мне не хочется вас обижать, поверьте…

— Вы были у него? — резко перебила ее, не в силах больше слушать об этом.

— Нет, конечно, — она поморщилась, — Мне нельзя появляться в подобных заведениях.

— А в доме женатого мужчины — можно?

— Я понимаю, Александра, ты ревнуешь… — она посмотрела на меня с жалостью, которая обожгла больнее, чем прямая ненависть, — Но то, что ты делаешь — эти попытки выставить меня за дверь, — Не поможет тебе его удержать. Фредерик любит меня. Всегда любил.

Глупо было отрицать, что ее слова впивались в самое сердце. Ревность, темная и удушающая, сжала горло. Глупо отрицать, что я ревную.

— Мне пора, — отъезжаю от стола, отворачиваясь, чтобы не показать, как задели меня ее слова, — Когда я вернусь, надеюсь, не застану вас в этом доме.

— Барт! — громко зову управляющего, не дожидаясь ответа Марики, — Мы едем в Управление.

Я непременно должна увидеть Фредерика. Убедиться, что он в порядке. И переговорить с тем, кто ведет его дело.

Но стоит нам перебраться в повозку, как до меня доносится мужской голос:

— Сандра! — распахивается дверь, являя мне Генри.

АЛЕКСАНДРА