— Нет. Он получит по заслугам. И как бы вы мне ни импонировали как человек, я доведу начатое до конца. Это вопрос принципа.

— Месть ничего не изменит. Не вернет вам ни жены, ни прошедших лет, ни доверия! Она лишь опустошит вас окончательно!

— Не узнаю, пока не получу ее, — отрезал он. — Я должен это сделать. Иначе я не смогу смотреть на себя в зеркало.

Я закусила губу до боли, пытаясь сдержать слезы. Понимала, что разговор будет тяжелым. Я поведала ему все откровенно. Иначе нельзя было…

Мы оба замолчали. И в тишине меня осенило. Я посмотрела на Кристофера Давона по-другому. Не только как на человека, который так яростно разрушал жизнь соперника, но и в чьих глазах, когда он говорил о предательстве, читалась не только ненависть.

— Вы ее тоже любите, — сказала тихо, — До сих пор. Вопреки.

Он не ответил. Снова отвернулся к окну, но я видела, как напряглись его плечи, как он стиснул челюсть. Ответ был красноречивее любых слов. Да. Он любил ее. И, возможно, именно поэтому его боль и ярость были такими всепоглощающими.

— Хотите доказать, что вы лучше его? — Кристофер желает, чтобы она к нему вернулась, убрать преграду в виде Фредерика.

— Уходите, Александра, — его голос прозвучал хрипло, почти беззвучно. — Уходите сейчас, пока я не вспомнил то самое условие и не предложил его вам. Пока во мне еще осталась капля… чего-то, похожего на совесть.

— Что за условие?

— Оно вам не понравится.

Но я не могла уйти. Не для этого я приехала. Замерла, ожидая.

— Хотите, чтобы завтра вашего супруга освободили? — он медленно повернулся, — то вы останетесь на ужин, а покинете этот дом только с рассветом.

Я не сразу понила о чем он… Но когда осознаю, то прихожу в ужас. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело.

— Ну вот видите, — на его лицо вернулась та самая первоначальная улыбка. Но теперь в ней не было и тени веселья. Это была улыбка хищника, загнавшего добычу в угол. — Я же говорил, что вам не понравится.

— Кристофер… — прошептала я, не в силах вымолвить больше. Ужас сковал все тело.

— Да, Александра, — он подошёл близко, взял мою руку, целуя пальцы, — Теперь вы понимаете правила игры. Мы можем наказать их тем же. Не грубо, … а изящно.

— Мне незачем их наказывать, мистер Давон, — этим обращением я провожу стену между нами, — И, несмотря на все, я верю, что вы вполне адекватный и, в глубине души, порядочный мужчина. Вы остынете. Остынете и поймете, что месть не принесет вам ничего, кроме нового витка пустоты и сожаления. Я искренне верю в то, что в вас есть что-то, что не позволит вам опуститься до такого.

Я сказала это не из лести или расчета, а потому что действительно так считала.

— Мне пора.

В этот момент в гостиную заглядывает Барт, мой управляющий обеспокоен, находит меня взглядом.

— Сейчас, Барт, — кивнула ему, давая знак, что все в порядке, хотя это было далеко от правды.

— Если вы ее любите — отпустите.

Мы не прощаемся. Я покидаю его роскошный дом.

— Домой, — говорю устало. Закрываю глаза, а в голове до сих пор его речи. Я не могла поверить, что он говорил это всерьез. Что взрослый, влиятельный мужчина, отец семейства, мог на полном серьезе полагать, что я соглашусь переспать с ним, чтобы освободить Фредерика. Эта мысль была чужеродной. У меня подобное не укладывалось в голове. Я и представить не могла, что позволю кому-то прикоснуться к себе, кроме Фредерика. При одной мысли меня начинало тошнить.

Поэтому Фредерик запретил мне ехать к Давону?! Поэтому он был так категоричен! В его глазах стоял такой ужас, когда он требовал обещания не идти к Давону! Он не просто боялся, что меня впутают в их грязную историю или оскорбят. Всё оказалось гораздо сложнее.

Фредерик боялся, что Кристофер предложит именно это. И боялся, что я… я из чувства долга или отчаяния соглашусь. Значит, ему не все равно. Это греет душу.

Я не знала, удалось ли мне достучаться до Кристофера. Его рана была слишком глубока, а одержимость идеей возмездия, казалось, полностью затмила в нем все остальное. Но я могла его понять. Понимала ту всепоглощающую боль, которая толкает на крайности.

Больше всего сейчас хотелось оказаться дома. Хотелось чувствовать крепкие объятия Фредерика, видеть сияющую, беззаботную улыбку Виктории, мечтать о том, чтобы снова выбраться к морю — не для лечения, а просто так, чтобы слушать шум волн и быть спокойными и счастливыми, хотя бы на время. Эта картина была такой далекой, такой недостижимой, что от одной мысли о ней щемило сердце.

Когда мы подъезжаем к дому, я наивно надеюсь, что Марике хватило благоразумия и совести покинуть наш дом. Если она знает о нашем договоре с Фредериком и поняла, как я отношусь к нему на самом деле, то женщина должна понимать, как мне тяжело находиться с ней под одной крышей. Это было бы минимальным проявлением уважения — к себе, к нему, ко мне.

Но моим ожиданием снова не удалось сбыться. Семейство Давон меня сегодня не радовало и на уступки идти не желало.

В гостиной было пусто и тихо, и на мгновение сердце екнуло от облегчения. Но стоило Барту помочь подняться на второй этаж, как из своей комнаты показалась Марика.

— Миссис Давон, — не скрывая раздражения, произнесла я, останавливаясь прямо перед ней. — Отчего же вы все еще здесь?

— Я никуда не уйду, пока мне лично не скажет Фредерик, — заявила она с высокомерным вызовом, скрестив руки на груди. Ее взгляд скользнул по моей коляске, и в нем я прочла знакомое презрение. — Он пригласил меня сюда. И только он может меня отсюда выпроводить.

— Зачем вы все так усложняете? — спросила, искренне не понимая. — Это же… унизительно, в конце концов, — не удержалась от упрека.

Ее лицо исказилось от мгновенной ярости.

— Это ты мне говоришь об унижении? — она фыркнула, и ее смех прозвучал резко и неприятно, — Ты?! Которая сбежала с торгашом?! Но тебе теперь не нужен ненаглядный Генри, и ты решила отнять у меня Фредерика! Затащила мужика в постель, забеременела от него и чувствуешь себя хозяйкой! Да это ты никто здесь!

— Что? — вырвалось у меня. Услышать от нее имя Генри, да еще в таком контексте, было как удар под дых. Откуда она знает? Неужели Фредерик рассказал? Но он не мог знать о беременности… Значит…

Генри. Он общался с ней, когда я уехала. А может, и раньше.

— Строишь из себя святую невинность…

— Я не намерена это слушать, — сцепилась с ней взглядом, женщина была в ярости, словно не в себе, она сейчас была похожа на ведьму с зелеными глазищами, что даже дрожь пробрала.

— Покиньте мой дом, миссис Давон, — ее нахождение здесь становилось опасным.

— Ах ты мерзавка! — ее крик, пронзительный и дикий, разорвал тишину коридора. И прежде чем я успела что-либо предпринять, она бросилась на меня.

Ее пальцы впились в мои волосы, дернули так, что в глазах потемнело от боли. Я вскрикнула, инстинктивно пытаясь оттолкнуть ее, но ее хватка была слишком цепкой. В следующее мгновение, все еще держа меня за волосы, она с силой толкнула ладонью прямо в грудь.

Моя коляска покатилась назад к самому краю верха лестницы. От резкого толчка колесо соскользнуло с края ковровой дорожки. Я отчаянно потянулась, чтобы ухватиться за перила, но мои пальцы лишь скользнули по гладкому дереву. Мир опрокинулся.

Тело прошибло знакомой резкой болью… Я кубарем катилась вниз, беспомощная, как тряпичная кукла, ударяясь о каждую ступеньку.

— Сандра! — раздался голос Виктории где-то поблизости.

Тьма нахлынула не сразу. Сначала был лишь белый взрыв боли, а потом — быстро сужающийся тоннель, в конце которого мелькали испуганные лица: Виктории, перепуганной и плачущей, Барта, который бросился ко мне с помощью, Марты, выбежавшей из кухни, и самой Марики, застывшей наверху с руками, прижатыми ко рту, в ее глазах теперь читался не гнев, а животный ужас содеянного.

АЛЕКСАНДРА