Меня прострелило. Это не было похоже ни на что. Это был как разряд электричества на тех самых лечебных процедурах, только в тысячу раз сильнее и направленный прямо в эпицентр всего моего существа. Когда его язык начал выводить медленные, исследующие узоры, лаская и дразня самую чувствительную точку, я вцепилась пальцами в простыню, закусывая губу, чтобы не закричать. От наслаждения, от стыда, от осознания, что такое бывает, что мужчина может хотеть этого… и что это невероятно.

Я даже думать о таком не смела и не помышляла, что такое бывает.

Волна настигла меня быстро, неумолимо и сокрушительно. Я не смогла сдержаться. Громкий, срывающийся стон вырвался из моей груди, и в тот же миг по всему телу разлилась теплая, пульсирующая волна чистейшего, ослепляющего наслаждения. И одновременно с этим импульс разнесся по всему телу негой, а потом я вновь ощутила как шевелю правой ступней в разы лучше!

Похоже эти методы все же работают…

— Фредерик, боже… — вырвалось у меня, когда я, наконец, смогла перевести дух. Я была вся в разлитом по телу тепле и легкой, приятной дрожи. Щеки пылали, сердце отчаянно стучало, и мир на несколько мгновений казался невероятно ярким и четким.

— Что такое? Тебе не понравилось? — он оторвал мои ладони от лица, за которыми я инстинктивно пыталась спрятаться.

— Понравилось, — призналась тихо, — Но…

— Когда у тебя такая красивая… такая отзывчивая жена, — он наклонился и поцеловал меня в губы, — иначе быть и не может. А что до смущения… — он провел большим пальцем по моей разгоряченной щеке, — привыкнешь. Мне еще, кажется, всю жизнь расплачиваться перед тобой за прошлое. И я планирую делать это… с большим удовольствием.

С самооценкой у меня по-прежнему было не очень. Зеркало часто показывало мне бледное лицо с тенью грусти в глазах и тело, которое все еще казалось чужим и непослушным. Но я медленно, шаг за шагом, училась принимать его комплименты.

Потому что взгляд, который он бросал на меня в такие моменты — горячий, сосредоточенный, полный немого восхищения, — выглядел слишком правдоподобно. В нем не было лести или жалости. Было чистое, почти изумленное желание и та самая нежность, которая заставляла сердце сжиматься от чего-то сладкого и болезненного одновременно.

— У меня для тебя еще один подарок.

— Какой?

— Помнишь, я говорил, что присматриваю варианты для переезда? Мне сегодня ответили по поводу одного дома. Один вариант, кажется, идеально подходит. Совсем недалеко от лечебницы доктора Грача.

— Правда?

— Да. Он небольшой, но очень уютный. А самое главное… — он сделал паузу, заставляя меня замирать в ожидании, — на заднем дворе имеется пристройка. Угадай, для чего?

Я уставилась на него, перебирая в уме варианты.

— Прежняя владелица тоже увлекалась шитьем. У нее там оборудована мастерская. Огромная. Уверен, тебе понравится.

Да, я всегда мечтала о своем отдельном рабочем месте. Просторном и вместительном.

Фредерик улыбнулся такой широкой, открытой улыбкой, что морщинки у глаз разбежались лучиками. В этой улыбке было что-то от мальчишки, который нашел лучший подарок для самого дорогого человека. Он видел, что попал в самую точку. Не просто предложил крышу над головой, а нашел ключик к той части моей души, которая все еще мечтала и хотела создавать.

— Тогда… мы можем съездить туда вместе. Посмотреть. И если тебе понравится, если почувствуешь, что это оно, то… мы купим его.

— Хорошо, — кивнула, и внутри поднялась волна легкого волнения, смешанного со страхом. Мысли о будущем, о доме у моря, о собственной мастерской были как глоток свежего воздуха после долгого удушья. Но…

Но мне иногда до сих пор не верилось, что все происходит именно так. Что мы так решительно, почти без оглядки, захлопываем дверь в прошлое, со всем его багажом боли, предательств и долгов. Эта стремительность пугала.

Казалось, во всем есть какой-то подвох. И опять случиться что-то плохое.

Особенно боялась, что на порог снова явится Марика, и он на нее посмотрит прежним взглядом.

Наверное, надо было и правда сначала посмотреть на их взаимодействие, а потом окончательно прощать. Но, с другой стороны, если решила доверять, то надо верить во всем, иначе все напрасно.

Минерва засыпала меня письмами. Сама больше не приходила, понимая, что я приняла решение и снова не в ее пользу. Но мачеха настойчиво продолжала слать мне корреспонденцию, обличая моего мужа. Каждое письмо было похоже на обвинительную речь.

Она писала, что он банкрот, что непременно обокрадёт меня и выкинет с пустым карманом. Присылала подтверждения.

Да только я и так это знала. Фредерик разорился. Как только мы с ним, проигнорировав все угрозы и предостережения, подали официальное заявление на Марику за нападение и причинение тяжкого вреда здоровью, Кристофер Давон возобновил свою войну с удвоенной силой.

Он не приходил с угрозами, не устраивал унизительных сцен. Он действовал. Холодно, расчетливо, используя всю мощь своего положения и связей.

Кредиторы требовали немедленного погашения всех долгов. В прессе множились заказные статьи о «сомнительных методах» ведения бизнеса Демси, о «нарушениях», о неминуемом крахе. То, о чем с таким сожалением предупреждал нас мистер Мейстер, началось.

Но что поражало меня больше всего, так это реакция самого Фредерика на этот крах. Я внутренне готовилась к тому, что он будет мрачным и подавленным. Ведь это была гибель дела всей его жизни, в которое он вложил не только деньги, но и душу, амбиции, годы упорного труда. А он… Он не выглядел ни расстроенным, ни понурым.

Да, он был серьезен, много времени проводил в кабинете, разбирая бумаги, ведя переговоры с юристами и аудиторами, сводя концы с концами перед неизбежной распродажей всего имущества. Но в его глазах не было отчаяния или злобы. Была какая-то странная, почти освобождающая ясность и спокойная решимость.

— Я это заслужил, — сказал мне в один из вечеров, — Так даже лучше. Мы по-настоящему начнем все с чистого листа.

А я переживала, что его могут арестовать. Но и этого не происходило, так как мы подали встречный иск на мэра города на превышение полномочий и использование своего положения в личных целях. Теперь ему грозил громкий скандал и служебное расследование.

Переезд планировался через полторы недели.

Марта металась по комнатам, перекладывая вещи из шкафа в сундуки, вздыхала и чуть не плакала. Для нее, прожившей в этом доме десятилетия, мысль о том, что родные стены выставлены на продажу, была равносильна маленькому концу света.

— Как же так? — причитала она, аккуратно заворачивая в ткань фарфоровые безделушки. В ее возрасте перемены давались тяжело, они воспринимались не как начало нового, а как утрата старого, надежного.

Барт, напротив, был воплощением спокойствия и практичности. Он молча, с невозмутимым видом, помогал Марте, таская тяжелые ящики, составляя описи и мягко направляя ее кипучую энергию в нужное русло.

— Ничего, Марта, на новом месте обживемся, — говорил он своим неспешным басом, и в этих простых словах была такая твердая уверенность, что даже она понемногу успокаивалась.

Но, несмотря на всю свою грусть по дому, Марта частенько поглядывала на меня с таким теплым, почти материнским облегчением, что у меня щемило сердце.

— Как же я рада, моя милая, что с вами все в порядке. Что вы с нами. Мы себе места не находили все эти дни, пока вы в больнице были, — призналась она как-то, поправляя мне плед на коленях.

Я знала, о чем она думала. Она полагала, что после всего произошедшего я не захочу и не смогу быть с Фредериком. И это было очень близко к истине. Я почти решилась на разрыв, не верила, что между нами что-то возможно. Но он так искренне просил последний шанс, что невозможно было не поверить…

На самого Фредерика Марта поглядывала все еще сдержанно-неодобрительно. Она простила ему многое за годы службы, но эта история с «той женщиной» и ее последствия оставили глубокую трещину в ее безграничной прежде лояльности. Она слушалась его, но в ее взгляде читалось: «Смотри, не подведи ее снова».