Но враги опомнились. Один из мастеров, тот, что поменьше, выхватил из-под плаща короткий жезл и, что-то выкрикнув, направил его на нас. Из кончика вырвался сгусток того же багрового света, но маленький, острый, как кинжал.

Ульрих рванулся вперёд, прикрывая меня своим щитом. Сгусток ударил в старую древесину, и щит не взорвался, а… начал чернеть, крошиться, словно его за секунды проела столетиями гниль. Капитан отшвырнул его с проклятием.

— Быстрее! — закричал он, вытаскивая меч.

Лешек уже дрался с подбежавшим орком, его короткие клинки молниеносно находили щели в самодельной броне. Я, стиснув зубы, прижимал зажим к кристаллу, чувствуя, как холодная энергия вытекает через мои руки, онемевшие до локтей. Игра Лиан звучала всё настойчивее, заполняя камеру. Кристалл начал сжиматься, тускнеть.

Второй мастер, более высокий, не стал пользоваться магией. Он метнул в меня что-то вроде большого, костяного дротика. Я едва успел уклониться, и остриё просвистело у самого виска, вонзившись в деревянную стойку, которая тут же начала чернеть.

Именно тогда я увидел его лицо. Капюшон на миг слетел, и в мерцающем свете догорающих факелов и багрового кристалла я разглядел не орка, не гоблина. Человека. С худым, интеллигентным лицом, острым носом и холодными, расчётливыми глазами. На его лице на мгновение отразилось не ярость, а… профессиональное любопытство и досада. Он видел, что я делаю, и понимал. Это был не шаман. Это был инженер. Их инженер.

Наши взгляды встретились на долю секунды. Он кивнул, почти вежливо, как коллега, признающий хороший ход. Потом повернулся и, крикнув что-то своему напарнику, бросился к дальнему выходу из камеры, растворяясь в туннеле за ней. Его компаньон, после секундного замешательства, метнул ещё один сгусток энергии в нашу сторону (Ульрих парировал его уже новым, подобранным с пола щитом) и побежал следом.

Орки, оставшись без руководства, дрались яростно, но уже без системы. Лешек и Ульрих, действуя в паре, быстро уложили двоих. Третьего сразил меткий бросок топора Мартина, появившегося в дыму с окровавленным лицом, но живым.

Кристалл между тем гас на глазах. Он сморщился, уменьшился до размера тыквы, его свечение стало тусклым, а затем и вовсе погасло, оставив после себя лишь кускус тёмной, безжизненной породы, покрытой трещинами. Гул прекратился. В камере воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием и шипением гаснущих от дыма факелов.

Я убрал онемевшие руки. Зажим отпал сам собой. Медный кабель был холодным.

— Сделали, — хрипло выдохнул Ульрих, прислоняясь к стене. — Чёртов цирк, но сделали.

Лиан прекратила играть и вошла в камеру, осторожно ступая среди тел. Она подошла к потухшему кристаллу и дотронулась до него кончиками пальцев.

— Мёртв. Энергия рассеяна в землю. Безвреден.

— А тот… человек? — спросил я, всё ещё чувствуя ледяной укол от того взгляда. — Он сбежал.

— Их инженер, — кивнул Ульрих, вытирая клинок о штаны убитого орка. — Теперь мы в долгу. Он видел тебя. И он знает, что ты знаешь. Это… плохо.

— Почему? — спросил Мартин. — Одного выскочку меньше.

— Потому что выскочки, которые бегут, чтобы дожить до следующего дня, — опаснее фанатиков, которые гибнут на месте, — мрачно сказал Лешек. — Он будет готовиться. И будет готовить для нас специальный сюрприз.

Мы собрали своё снаряжение, подобрали несколько интересных предметов с тел мастеров (тех самых костяных инструментов, несколько чертежей на плотной коже), и поспешили назад, пока не подошло подкрепление. По пути завалили туннель за собой, насколько хватило сил, используя слабые места свода.

Когда мы выбрались на поверхность, уже рассветало. Небо на востоке было свинцово-серым, но зелёный сгусток на западе всё ещё висел, неподвижный и зловещий. Однако теперь он казался чуть менее угрожающим. Мы вытащили занозу из самого сердца угрозы. Временно.

Гарольд, выслушав наш доклад в своём кабинете, молчал долго.

— Их инженер, — наконец произнёс он. — Это объясняет многое. Прагматичный подход. Не ритуальная война, а целевое уничтожение инфраструктуры. — Он посмотрел на меня. — Теперь у вас есть… коллега по ту сторону баррикад. И он, без сомнения, воспримет ваши действия как личный вызов.

— Что он может сделать? — спросил я.

— Всё, что и вы, но с ресурсами целой орды и без наших внутренних склок. — Гарольд встал и подошёл к карте на стене. — Вы нейтрализовали подземную угрозу. Но их основные силы не тронуты. Зелёная дымка — это не та угроза. Это отвлекающий манёвр, фон. Настоящая работа делалась под землёй. А теперь… теперь они будут искать другой способ. И их инженер, познакомившись с вашим стилем, будет искать способы его использовать против вас. Ожидайте… изощрённых решений.

Он был прав. Мы выиграли битву, но война только меняла форму. Из противостояния с безумной магией и тупой силой она превращалась в дуэль умов, в инженерную схватку, где ставкой была жизнь каждого в крепости.

Когда мы вышли из цитадели, нас ждала Кася с котелком дымящейся похлёбки и свежими, ещё тёплыми лепёшками.

— Слышала, опять чудеса творили, — сказала она, разливая по мискам.

— Не чудеса. Грязную работу, — ответил я, принимая миску. Руки всё ещё дрожали от усталости и остаточного онемения.

— В этой крепости, — сказала она, глядя на начинающий светлеть горизонт, — грязная работа — это и есть самое настоящее чудо. Потому что после неё утром всё ещё стоят стены. И есть кому есть эту похлёбку.

Она была права. Чудо было не в магии или громких подвигах. Оно было в том, чтобы каждое утро находить силы снова брать в руки лом, чертёж и миску похлёбки. И снова идти латать бесконечные дыры в этом дырявом мире. Пока зелёная дымка на западе медленно, почти незаметно, начинала менять свою форму, готовясь к новому акту этой бесконечной осады.

Глава 13. Вода, которая помнит

Победа, не отмеченная парадом, пахнет похмельем и мокрым пеплом. Нас не встречали толпы ликующих горожан. Нам выдали двойной паёк — чёрствый хлеб, солонина, которую можно было бы использовать для подошв, и по кружке кислого пива. Это была высшая награда в мире, где само выживание было подвигом. Но настоящей платой стала глубокая, костная усталость, которая не проходила даже после двенадцати часов беспробудного сна.

Я проснулся от того, что по щеке ползла капля воды. Не дождя — в нашей каморке под лестницей не было окон, а с потолка. Сел, поскрёб щетину, посмотрел вверх. По старому, потрескавшемуся своду ползла жирная, тёмная влага. Нехороший знак. Очень.

На улице царил странный, непривычный шум. Не боевая тревога, а гул обеспокоенной толпы, перемежаемый криками и бранью. Я натянул сапоги и вывалился наружу.

Картина была сюрреалистичной. Двор, обычно заполненный солдатами, ремесленниками и обозами, сейчас кишел простыми жителями — женщинами, стариками, детьми. Все они держали в руках пустые вёдра, горшки, чайники. Они толпились у колодцев, но не у обычных, а у двух небольших, служебных, которые раньше использовались только для скота и прачек. Очередь выстраивалась в три ряда, люди толкались, лица были серыми, испуганными или озлобленными.

— Что случилось? — спросил я у первого попавшегося ополченца, который пытался навести порядок.

— Вода, — коротко бросил он, отталкивая бородача, пытавшегося пролезть без очереди. — Главный резервуар. И три колодца в центре. Отравлены. Или испорчены. Не поймут ещё. Вода стала… зелёной. И воняет, как болотная гниль. Пить нельзя. Даже мыться — сыпь пошла у тех, кто попробовал.

Ледяная тяжесть опустилась в живот. Это было не магическое нападение. Это была диверсия. Точная, расчётливая, удар по самому уязвимому — по системе жизнеобеспечения. Крепость могла выдержать штурм, могла пережить обстрел, но без воды она бы пала за неделю. Болезни, обезвоживание, паника…

Я пробился через толпу к нашей мастерской. Ульрих был уже там, его лицо было каменным. Он говорил с Лиан и каким-то помятым, испуганным человеком в мундире интендантской службы.