К утру был составлен и подписан предварительный «Акт о восстановлении целостности и взаимном сосуществовании». Документ, который позже войдёт в историю как «Каменный Пакт». Его условия в целом повторяли то, что мы набросали с Варрой ранее, но теперь — с печатями Совета, коменданта и Короны.

Когда всё было кончено, и первые лучи солнца (которого многие в крепости не надеялись больше увидеть) проникли в высокие окна зала, я вышел на зубчатую стену. Воздух был холодным, чистым, пахнущим дымом и свободой. Внизу, у подножия стен, не было орд, готовящихся к штурму. Была лишь тихая, мокрая от недавнего дождя земля.

Ко мне присоединился Альрик, неся два глиняных кружка с чем-то горячим и отвратительно пахнущим — ордовский «чай» из ферментированных кореньев.

— Поздравляю, прораб, — сказал он, протягивая мне одну кружку. — Вы только что изменили мир. Починили то, что считалось вечной войной.

— Не я, — отпил я, морщась от терпкого вкуса. — Мы. Все. От Ульриха до Гракха. И даже де Монфор со своей холодной политической логикой.

— Что теперь? — спросил Альрик, глядя на расстилающиеся внизу дымящиеся руины внешних поселений.

— Теперь — работа, — сказал я. — Самая сложная. Не с камнем. С людьми. И с ними. Нужно наладить быт, распределить ресурсы, начать реальные совместные проекты. Построить не просто перемирие, а что-то… жизнеспособное. И следить, чтобы наши фанатики и их «Молчаливые» не взорвали это всё изнутри.

— А ты? Ты же теперь не просто инженер. Ты «Ключ». Посредник.

— Да, — вздохнул я. — А это значит, что отбоя от желающих что-то «согласовать с системой» не будет. И от тех, кто захочет этот ключ отобрать.

Внизу, у главных ворот, появилось движение. Это были не солдаты. Это были наши мастера и орды, уже начинавшие совместную работу по расчистке завалов у основания стены — первых, чисто практических шагов к новому миру. Я увидел фигуру Рикерта, что-то объясняющего жестами рослому орду-прорабу. И Гракха, снова что-то чертящего на своём сланце.

Сердце сжалось от странной, непривычной надежды. Это был не конец. Это было очень трудное, очень хрупкое начало. Но начало.

Я допил свой отвратительный чай, сунул руки в карманы, нащупав там тёплый золотой камешек и холодный обломок керамической ампулы.

— Пойдём, Альрик. Работы — выше крыши. А если мы будем стоять тут и смотреть, кто-нибудь обязательно что-нибудь сломает.

Мы спустились вниз, навстречу первому дню новой, безумной, невероятной жизни. Война инженеров против идиотизма закончилась. Начиналась эра инженеров, строящих будущее. И, как любой грандиозный проект, он обещал быть долгим, грязным, полным неожиданных проблем и скандалов. Но впервые за пятьсот лет — осмысленным.

Где-то в глубине, в архивах или в заброшенных тоннелях, возможно, уже шептались те, кому этот новый мир был не по нутру. Может, Брунор, отстранённый, но не сломленный. Может, вожди «Молчаливых», лишившиеся своей сакральной цели. Может, просто люди, которые боялись будущего больше, чем привычного ада.

Но это были уже проблемы завтрашнего дня. А сегодня нужно было просто работать. Чинить. Строить. И потихоньку учиться не видеть в другом — чудовище. Видеть — коллегу. Пусть и с другой головой, другими привычками и другим взглядом на мир.

Солнце поднималось выше, разгоняя туман. Где-то далеко, за горами, лежала Столица, которой теперь предстояло узнать, что её самая проблемная, самая убыточная крепость не только не пала, но и совершила невозможное. И что теперь у Короны появился новый, очень странный, но потенциально невероятно ценный союзник. А у нас — могущественный, но капризный покровитель в лице древнего, спящего в камне разума.

Глава 32. Пепел и ростки

Первые недели после подписания «Каменного Пакта» были похожи на жизнь после тяжёлой болезни — мир был странным, непривычно тихим и полным мелких, раздражающих неудобств. Главная боль ушла, но слабость и последствия оставались.

Работа закипела на трёх фронтах одновременно.

Первый фронт — практический. Рикерт стал де-факто главным прорабом крепости. Под его начало стекались как его старые мастера, так и новые бригады — смешанные. Угрюмые, но дисциплинированные люди Ульриха работали плечом к плечу с молчаливыми, невероятно эффективными ордами-землекопами. Первой задачей стала расчистка и укрепление всех критических участков стен, повреждённых не толчками Регулятора, а вековым запустением и последними боями. Работали под странными, гибридными девизами: «Крепче!» и гортанным «Тах-гар!», что означало примерно «Для Целого!».

Здесь же происходили и первые стычки нового типа. Не с оружием. Из-за инструмента. Наши плотники возмущались, когда орды своими вибрационными резцами «портили» структуру дерева, делая его, по их мнению, ломким. Орды ворчали, когда люди забивали обычные железные костыли в камень, «нарушая естественные линии напряжения». Рикерту приходилось быть не только прорабом, но и судьёй, часто вызывая на спорный участок меня или, что было эффективнее, Гракха. Юный орд быстро научился паре десятков ключевых слов на нашем языке и мог врезаться в спор, ткнув пальцем в чертёж и выдав что-то вроде: «Нет! Камень плачет! Делать так!» Его авторитет, подкреплённый спасением крепости, работал безотказно.

Второй фронт — политический. Де Монфор превратил кабинет Ульриха в штаб-квартиру временной администрации. Сюда стекались прошения, жалобы, требования. Магистер Илва, видя, что ветер переменился, сменила гнев на милость и теперь активно «советовала», как лучше интегрировать «новых союзников» в правовое поле крепости, имея в виду, конечно, контроль над ними. Комендант Мардок отошёл от дел, ссылаясь на здоровье — старый волк понимал, что его время ушло, и предпочёл не мешать.

Самой сложной оказалась задача Гарольда. Ему, как Верховному Магистру Камня и теперь ещё и «Координатору по связям с геоматическими структурами», предстояло создать первый в истории совместный регламент работ. Как люди должны запрашивать доступ в нижние тоннели? Как орды сообщают о плановых работах, которые могут вызвать вибрации наверху? Что считается аварией, а что — плановой процедурой? Бумаг рождалось множество, и Альрик, ставший главным переводчиком и, по сути, первым в истории дипломатом к ордам, проводил дни и ночи, переводя бюрократические нормы на язык конкретных чертежей и пиктограмм.

Третий фронт — мой. Я перестал быть просто инженером-ремонтником. Я стал «Ключом». Живым интерфейсом. Ко мне шли с вопросами, которые нельзя было решить ни чертежом, ни указом. Люди из далёких казарм спрашивали, можно ли расширить пекарню, не навредив «каменному богу». Мастера-орды присылали через Гракха схемы старых вентиляционных шахт, спрашивая, не будет ли система против, если их перепрофилируют под грибные фермы. Каждый раз мне приходилось погружаться в связь с золотым камешком, задавая системе примитивные, но чёткие вопросы и интерпретируя её «ощущения» — одобрительный гул, тревожную вибрацию, безразличную тишину.

Именно в эти дни я впервые почувствовал истинную цену этого дара. Связь с Регулятором была не просто инструментом. Она меняла меня. Я начал чувствовать крепость как живое продолжение собственного тела. Я знал, когда где-то в дальнем углу проседала старая балка, как знаешь, что у тебя ноет застарелая травма. Я чувствовал лёгкое удовлетворение системы, когда чинили водосток, как чувствуешь облегчение, когда натруженные мышцы наконец разминают. Это было удобно для работы. И пугающе для личной жизни. Я ловил себя на том, что во время разговора с Касей или за едой мои мысли непроизвольно уходят вглубь, к медленному, вечному пульсу геоматических потоков.

«Ты становишься мостом, Виктор, — сказала как-то Лиан, изучая мою ауру (теперь она делала это регулярно, следя за «здоровьем канала»). — Но мост — это не дом. Не забывай, на каком берегу ты живёшь.»

Она была права. Но всё чаще я задавался вопросом — а на каком берегу я жил? На человеческом, среди этих суетливых, эмоциональных, порой глупых, но таких живых существ? Или где-то посередине, в пространстве чистых функций и вековых ритмов, которые понимали лишь орды да древний разум в камне?