И над всем этим — Стена.

Она перекрывала горизонт в конце улицы, упираясь в свинцовое небо. Это была не стена. Это был памятник архитектурной мазни. Я, привыкший видеть четкие линии монолитного бетона, на секунду опешил. Она состояла из явно разных частей: внизу — темный, почерневший от времени и копоти камень, выше — грубая, неровная кирпичная кладка, ещё выше — снова камень, но уже другого оттенка, и всё это было стянуто деревянными лесами, контрфорсами, подпорками и намертво вбитыми, толще моей руки, железными скобами. Она не стояла. Она висела в воздухе, держась на этой паутине из дерева и металла. От неё исходил низкий гул — стоны натянутых канатов, скрип балок, постукивание расшатавшихся элементов.

«Ребят, — мысленно обратился я к её древним архитекторам. — Вы что, хотели построить стену или собрать её из того, что было?»

Меня понесло к ней, как магнитом. Я обходил лужи нечистот (канализация, видимо, тоже была концепцией), переступал через спящих у стен людей, не обращая внимания на косые взгляды. Вплотную к стене прилепились какие-то сараюшки, кузня, чьи искры летели прямиком на сухую древесину подпорок. Логистика огня.

Я поднял голову. По гребню стены, на тех самых шатких деревянных галереях, двигались фигурки. Лучники. Они занимали позиции у бойниц. И тут у меня в глазах потемнело.

Бойницы.

Они были не просто кривыми. Они были враждебными по отношению к своим же защитникам. Расположены хаотично, на разной высоте. Некоторые смотрели чуть ли не прямо в соседнюю бойницу. Чтобы прострелить сектор перед стеной, лучнику из левой бойницы пришлось бы выстрелить чуть ли не вдоль самой стены, рискуя зацепить своего товарища справа. А некоторые амбразуры были настолько широкими, что через них, наверное, мог пролезть не только стрелок, но и добрая половина вражеского штурмового отряда.

— Красиво, да? — раздался рядом хриплый голос.

Я обернулся. Рядом, прислонившись к теплой от кузнечного жару стене сарая, стоял тот самый мужик с саблей. Он жевал какой-то корень и смотрел на стену с таким видом, будто любовался закатом.

— Это… — я потерял дар речи, ткнул пальцем в самое одиозное скопление бойниц. — Кто это проектировал?

Мужик плюнул черной жижей.

— Проектировал? Прадеды наши строили. Давно. Маги Камня водили руками, дух земли усмиряли. Каждый новый Главный Маг что-нибудь да пристраивал. Башню, галерею, выступ. Чтобы след после себя оставить. — Он усмехнулся, обнажив желтые, редкие зубы. — А потом магические силы стали скудеть. Дух земли, говорит, устал. Вот и держится она теперь на подпорках да на добром слове. А бойницы… — он махнул рукой, — стреляй, где хочешь. Враг-то ломится всегда в одном месте, у Ворот Отчаяния. Туда всех и ставим. Остальные — так, для виду.

Меня чуть не вырвало. Святая простота. 500 лет обороны сводились к тупой лобовой рубке у одних ворот, пока вся остальная периметральная оборона была бутафорией. Вражескому полководцу, если у него были хоть две извилины, нужно было просто сделать вид, что штурмует ворота, а тем временем спокойно взобраться на стену в любом другом месте, где лучники будут мешать только друг другу.

— И… как? — выдавил я.

— Как что?

— Как она еще стоит?

Мужик, представившийся Торвальдом, старшим десятником участка стены «От мыса Скорби до башни Плача», внимательно посмотрел на меня, будто видя впервые.

— Магия, пришелец. Остаточная. Да привычка. Мы привыкли. Они привыкли. — Он кивком указал куда-то за стену, в сторону того рёва. — Им тоже удобно. Раз в сезон ломануться на ворота, потрепать нас, забрать пару десятков душ, отступить. Ритуал. А стена… Ну, она же есть. Главное — не трогать лишний раз, не шатать. А то рухнет.

Я закрыл глаза. Передо мной поплыли образы: дед с его шахтами, мои трещины в фундаменте «Феникса», вечное «и так сойдёт». Это было то же самое. Тотальное, вселенское «и так сойдёт», возведенное в абсолют и длящееся пять столетий. Только цена здесь была не в срыве сроков сдачи объекта, а в жизнях. Ежедневно, еженощно.

Рёв повторился, теперь с явными нотами нетерпения. Торвальд оттолкнулся от стены, выпрямился.

— Ну всё, начинается. Пойдём, новичок. Получишь свою лопату. Покажешь, на что годишься. Держаться, говорил я? — Он хлопнул меня по плечу, чуть не вогнав в землю. — Забудь. Просто делай, что говорят. И не лезь, куда не просят. У нас тут маги не любят умников. Особенно — живых.

Меня потащили за собой, к скрипучей деревянной лестнице, ведущей наверх, на гребень стены. А я, идя, уже не видел людей, камней, грязи. Я видел узлы. Узлы напряжения. Слабые точки. Глупейшие, вопиющие ошибки, кричащие о себе каждой трещиной, каждым кривым гвоздём. И тихий, холодный, чисто инженерный гнев начинал кипеть у меня где-то внутри, вытесняя страх. Страх — это когда непонятно. А тут всё было кристально, ясно и до боли знакомо.

Это был аварийный объект. Катастрофа, растянутая на пятьсот лет. И против всех правил, против всякой логики, мне, Виктору Степанычу, инженеру-строителю третьего разряда с вечным похмельем и ипотекой, предстояло провести здесь внеплановый технический осмотр.

Подняться на стену оказалось квестом на выживание. Лестница была не лестницей, а кошмарным сооружением из скрипящих, полупрогнивших досок, прибитых к стене такими же сомнительными кольями. Она виляла, пружинила под ногами и, что самое главное, была приставлена под таким углом, что центр тяжести у нормального человека смещался куда-то за пределы пятой точки. «Падение с высоты – не наш метод», – ехидно вспомнилось мне из старого советского плаката по технике безопасности. Здесь, похоже, это было основным методом естественного отбора.

Гребень стены встретил меня порывом ветра, пахнущего гарью, испражнениями и чем-то кисло-сладким, что я позже узнал как запах гниющих осадных машин. Но ветер был мелочью. Первое, что я ощутил физически – это вибрацию. Не ту, славную дрожь мощного механизма. Нет. Это была нервная, хаотичная тряска больного организма. Доски под ногами ходили ходуном, стыки кладки поскрипывали, и где-то в глубине, в самом теле стены, слышался глухой, непрерывный стон – будто она сама просила поскорее развалиться и покончить с этим.

Вид, открывшийся снаружи, на секунду выбил из меня всё инженерное. Равнина. Бескрайняя, чёрная, как будто выжженная паяльной лампой. И на ней – огни. Тысячи, десятки тысяч маленьких костров, растянувшихся до горизонта. Орда. Та самая. Тьма. Между кострами копошились тени, и время от времени в небо взмывали снопы искр – это где-то били молоты по металлу, собирая новые стенобитные орудия. А прямо напротив наших ворот, в полукилометре, стояло нечто массивное, уродливое, похожее на бронированного носорога из балок и чёрного дерева – таран. Он выглядел новым. Блестел. На его фоне наша стена казалась хламом, собранным на свалке истории.

— Не глазеть! — рявкнул Торвальд, толкая меня в спину. — Бери! — В мои руки сунули не лопату, а тяжеленое, жирное от смолы корыто и длинную палку с тряпкой на конце. — Смолу греют, подносить будешь! И не расплескай, а то с тебя самого шкуру сделаем!

Меня пристроили к цепочке таких же «новеньких». Мы стояли в тылу у парапета, а прямо перед нами кипела «оборона». Лучники толкались локтями, пытаясь занять у бойниц хоть какое-то положение. Один, рыжий детина, ругался матом, который даже для моего уха, обтершегося о прорабов, звучал изощрённо:

— Отодвинься, сволочь! Ты мне весь обзор закрываешь! Я ж по своим буду палить!

— Сам отодвинься, у тебя амбразура как жопа коровья, в неё пол-орды пролезет! Держи уже щит, болван!

Это была не армия. Это была толпа с луками. Никакой дисциплины огня, никакого взаимодействия. Каждый стрелял, когда хотел и куда видел. Команды от какого-то типа в ржавых латах, похожего на офицера, тонули в общем гаме.

Моё корыто предназначалось для котла, где на открытом огне, прямо на деревянном настиле, варилась чёрная, вонючая смола. Искры от костра весело прыгали на сухие доски. «Противопожарные меры? Ну-ну», – констатировал я про себя.