На стенах защитники, обессиленные, окровавленные, смотрели на бегство, не веря своим глазам. Никто не кричал «ура». Была лишь гнетущая, оглушительная тишина, заполненная стонами раненых и треском догорающих ворот.

Мы победили. Ценой, которую ещё предстояло подсчитать.

Я отвалился от калитки и опустился на землю, чувствуя, как трясутся руки. Ко мне подошёл Ульрих. Он был изрезан, одна щека распорота до кости, но он стоял.

— Что… что это было, инженер? — спросил он хрипло.

— Ремонт, — ответил я, глядя на дымящиеся ворота и на каменную плиту-ловушку, из-под которой сочилась алая лужа. — Просто капитальный ремонт с непредвиденными последствиями.

Альрика подвели его конвоиры. Пленный инженер смотрел на захлопнувшуюся плиту с благоговением и ужасом.

— Жернова… — прошептал он. — Древний протокол нейтрализации точечных угроз. Я читал о них в фрагментах… но чтобы увидеть… — Он покачал головой. — Ваша крепость, коллега, только что доказала, что она не просто куча камней. Она — организм. И она только что проявила рефлекс. Интересно, какие ещё рефлексы у неё есть… и что их запускает.

Его слова звучали как предупреждение. Мы разбудили что-то. И теперь это что-то могло решить, что и мы сами являемся угрозой.

Но пока нужно было выжить. Тушить ворота. Собирать раненых. Считать мёртвых. И хоронить их — и своих, и чужих. Потому что война, даже выигранная битва, это в первую очередь гора трупов и море слёз. А у нас не было ни времени на слёзы, ни земли для всех этих тел.

Закат в тот день был кроваво-красным, как и положено после такой бойни. Мы стояли на стене, глядя, как орда отползает к своему стану, унося раненых и оставляя на поле груды своих павших. Пахло смертью, пеплом и… странным, озонным послевкусием древней магии.

— Они вернутся, — сказал Ульрих, не глядя на меня.

— Знаю, — ответил я. — Но уже не сегодня. И, надеюсь, не с таким идиотом во главе.

— А этот? — Ульрих кивнул на Альрика, которого уводили.

— Он? Он теперь самый ценный человек в крепости. Потому что он, возможно, единственный, кто начинает понимать правила игры в эту… живую крепость. И пока он боится её больше, чем нас, он будет на нашей стороне.

Я посмотрел на каменную плиту, похоронившую Кхарга. Она снова выглядела обычной, лишь слегка приподнятой. Но теперь я знал, что под ней — зубы. Зубы древнего исполина, на котором мы все стояли. И мы только что сунули палку в его пасть. Осталось дождаться, облизнётся он или укусит.

Глава 18. Прах победителей

Утро после победы пахнет хуже, чем вечер перед поражением. Это открытие я сделал, едва открыв глаза. Вместо победных гимнов — стон раненых из переполненного лазарета. Вместо ликования — тяжкое, молчаливое копание в грудах щебня и поиск тел под обрушенным участком стены у кузницы. Вместо запаха праздничной похлебки — сладковато-приторный шлейф смерти, смешанный с дымом ещё тлеющих ворот.

Мы победили. Орда отползла. Кхарг был мёртв, наполовину вмурован в камень у наших ворот, как жуткий трофей и предостережение. Но цена… Цену мы считали весь день. Семьдесят три погибших защитника. Вдвое больше раненых, из которых каждый третий не доживет до заката. И это только наши потери. Ордынских тел на поле перед стеной никто не считал. Их было просто много. Очень много.

Я стоял с Ульрихом у импровизированного штаба — того же стола во дворе, теперь заваленного не чертежами, а списками потерь, требованиями от цехов и донесениями о новых проблемах. Капитан пил что-то крепкое и тёмное из походной фляги, его лицо, перевязанное грязной тряпкой, было серым от усталости.

— Победа, — хрипло произнёс он, не глядя на меня. — Совесть чиста. Отчёт в цитадель написан: «Враг отброшен с большими потерями, боевой дух гарнизона высок». Бред собачий. Боевой дух, блин. Половина людей в тихой истерике, вторая — на грани бунта из-за того, что пайки снова урезали. Потому что склад с зерном, который мы «спасли», оказался заражён спорами той самой ржи-дурмана. Есть её нельзя. Значит, опять голод.

Я молча кивнул. Моя собственная усталость была такой глубинной, что казалось, будто кости наполнены свинцом. Но останавливаться было нельзя. Остановишься — рухнешь и не встанешь.

— Ворота? — спросил я.

— Держатся на честном слове и на тех подпорках, что Рикерт поставил. Нужна полноценная замена створок. А дерева нет. Металла нет. — Ульрих мрачно хмыкнул. — Зато есть совет от мастера-оружейника: «А давайте сделаем ворота из трупов орков! Они же плотные!» Народ, блин, уже шутить начинает.

Шутки были чёрными, как деготь, и такими же липкими. Но они помогали не сойти с ума.

— Альрик? — спросил я.

— В своей камере. Пишет. Требует пергамент, чернила и… доступ к архивам по древней геомантии. Гарольд разрешил. Под моим присмотром. — Ульрих посмотрел на меня. — Он говорит, что та штука с «жерновами» — лишь малая часть защитных протоколов. И что если мы не поймём, как они работают, следующая битва может закончиться тем, что крепость сожрёт и нас за компанию с ордой.

В этот момент к нашему столу подошла Кася. На её обычно спокойном лице была не маска усталости, а живая, жгучая злость.

— Проблема, — сказала она без предисловий. — На кухне. Вернее, в том сарае, где мы теперь готовим. Ночью кто-то побывал.

— Украли еду? — вздохнул Ульрих.

— Хуже. Подменили. — Кася положила на стол небольшой мешочек, развязала его. Внутри лежали привычные серые зерна ячменя. Но среди них, будто рассыпанные чьей-то аккуратной рукой, виднелись мелкие, чёрные, блестящие семена, похожие на мак, только более угловатые. — Это не с нашей партии. Это подбросили. В мешок, который мы проверяли вчера вечером. Я знаю, потому что завязывала особый узел. Его развязали и завязали иначе.

— Яд? — спросил я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Не знаю. Лиан смотрела. Говит, не яд. По крайней мере, не смертельный. Но… может вызывать галлюцинации, агрессию, неадекватность. Если скормить это целому взводу перед дежурством…

— …они перережут друг друга или откроют ворота, думая, что спасаются от драконов, — закончил Ульрих. Его усталость куда-то испарилась, сменившись холодной, хищной собранностью. — Кто?

— Кто угодно, — пожала плечами Кася. — Сарай не охранялся. Все были на стенах или в лазарете. Пробраться мог любой. Цеховой, мстищий за Гронта. Маг Элрик, который до сих пор не появился, кстати. Или… агент орды, который сидит у нас в тылу с самого начала.

Идея о вражеском агенте, не диверсанте-смертнике, а тайном резиденте, который спит, ест и воюет вместе с нами, была отвратительна. Но она имела право на жизнь.

— Делаем так, — сказал Ульрих. — Кася, ты и Лиан проверяете ВСЁ продовольствие. Только вы вдвоём. Больше никого не подпускаете. Готовите только для своих — для нашей бригады, для моих проверенных солдат и для раненых. Для остальных… пусть едят то, что дают центральные кухни. Рискнем.

— Это вызовет бунт ещё быстрее, — заметил я.

— А отравление — нет? — парировал Ульрих. — Лучше пусть злятся на меня за паёк, чем режут друг друга в припадке безумия. Параллельно — тихий розыск. Лешек где?

— Спит. Два часа назад рухнул без сил, — сказала Кася.

— Разбуди через четыре. Скажи, чтобы начал копать. Без шума. Искал слухи, странности. Кто вдруг разбогател. Кто слишком интересуется нашими планами. Кто исчезал в ночь битвы.

— Хорошо.

Кася ушла, забрав злосчастный мешочек. Мы с Ульрихом остались под раскалённым, безжалостным солнцем, которое, казалось, насмехалась над нашей мрачной реальностью.

— Идём к Альрику, — предложил я. — Если уж у нас есть живая энциклопедия вражеских и древних технологий, грех не пользоваться. Может, знает что-то про эти чёрные семена.

Альрик оказался в странном расположении духа. Его камера теперь напоминала рабочую келью учёного-затворника. Стол был завален свитками, принесёнными из архива, его собственными чертежами, испещрёнными точными, аккуратными пометками. Он писал, не поднимая головы, когда мы вошли.