Через месяц после Пакта состоялось первое большое совместное мероприятие — открытие отремонтированного Восточного водовода. Это был не просто технический объект. Это был символ. Водовод питал три крупных колодца в людских кварталах и, как выяснилось, часть подземных гидропонных плантаций ордов. Его ремонт провели совместными усилиями.

На церемонию пришли все, кто мог. Люди толпились наверху, у колодцев. Орды — внизу, у огромного каменного резервуара. Я стоял на импровизированной площадке посередине — на старой смотровой террасе, откуда было видно и тех, и других. Рядом — де Монфор, Ульрих, Варра. Рикерт, красный от волнения, держал руку на огромном штурвале задвижки.

Когда штурвал повернули, и чистая, холодная вода с грохотом хлынула по очищенным каналам, раздался не крик, а странный, общий вздох. Наверху люди зааплодировали. Внизу орды издали свой одобрительный гул, похожий на перекатывание валунов. Это был первый звук, который не был ни враждебным, ни ритуальным. Он был… удовлетворённым.

В этот момент я увидел его. В толпе людей, у самого края, стоял отец Клемент. Он не аплодировал. Он смотрел на меня. Не с ненавистью. С глубокой, леденящей печалью и… пониманием. Как будто видел перед собой не человека, а неизбежное проклятие. Он поймал мой взгляд, медленно повернулся и ушёл, растворившись в толпе.

Этот взгляд выбил меня из колеи праздника. Он напомнил, что не все приняли новый мир. Что под тонким слоем прагматизма и усталой надежды тлеют угли старой веры, старого страха.

Вечером того же дня, когда я возвращался в свою каморку, меня догнал Лешек. Его лицо было хмурым.

— Нашёлся Брунор. Вернее, то, что от него осталось.

Меня будто обдали ледяной водой.

— Где?

— В его камере на северном валу. Сидел в кресле. Без единой царапины. Но мёртвый. И лицо… — Лешек поморщился, — …застыло в таком ужасе, будто он увидел сам ад. Никаких следов борьбы. Ни магии, ни яда наши знахари не нашли. Просто… испустил дух.

— «Молчаливые»? — спросил я, но сразу понял, что нет. Их методы были грубее.

— Не думаю, — покачал головой Лешек. — Больше похоже на то, что с ним «поговорила» система. Через того, кто умеет слушать камень слишком хорошо.

Мы оба поняли, о ком шла речь. Только один человек в крепости имел такие глубокие, не до конца изученные связи с Регулятором. Я.

— Но я же ничего не делал! — вырвалось у меня.

— Я знаю, — кивнул Лешек. — Но система, может, решила сама? Или… кто-то ещё научился с ней разговаривать? Варра предупреждала: клин был нейтрализован, но его энергия, его «боль» куда-то делась. Может, она не просто рассеялась? Может, она кого-то… нашла?

Ледяная дрожь пробежала по спине. Мы нейтрализовали угрозу, но не контролировали последствия. Мы выпустили джинна из бутылки и лишь надеялись, что он будет добрым. Смерть Брунора, фанатика, одного из главных виновников старой боли, выглядела слишком… аккуратной. Слишком символичной. Как кара свыше. Или как предупреждение.

Той же ночью я снова взял в руки золотой камешек и попытался «спросить». Но система спала глубоким, целительным сном. Она не отвечала на мои тревожные потуги. Лишь слабо пульсировала тёплым, безразличным светом.

Утром я отправился к Варре. Она приняла меня в одном из недавно отремонтированных залов нижнего яруса, который орды стали обустраивать под своё подобие общественного центра — с каменными скамьями, столами для черчения и странными, текучими скульптурами из спечённой глины, изображавшими силовые линии.

Я рассказал ей о Бруноре. Она выслушала молча, её янтарные глаза были непроницаемы.

— «Боль не исчезает, — сказала она наконец через Альрика, которого я взял с собой. — Она трансформируется. Клинь был сгустком боли людей, их страха. Когда мы его растворили, эта боль могла… найти резонанс. Уйти в того, кто больше всего ей соответствовал. Кто носил в себе такую же боль, злобу, сопротивление. Система сама не карает. Она лишь… отражает. Как Зеркало, которое мы использовали. Если этот маг умер от ужаса, значит, он увидел в камне отражение собственной души. И не выдержал вида.»

Это было мистично и пугающе. Но логично в их картине мира, где всё связано.

— Означает ли это, что система теперь будет «очищаться» таким образом от всех, кто ей враждебен? — спросил я.

— «Нет, — покачала головой Варра. — Это был особый случай. Клинь был ядром. Его распад вызвал мощный всплеск. Теперь всё успокоится. Но… эхо останется. И те, кто будет специально искать боль, будить старые раны, могут навлечь эхо на себя. Это не кара. Это… предостережение камня. Он запомнил.»

Я ушёл от неё с тяжёлыми мыслями. Мы не просто построили хрупкий мир. Мы разбудили нечто, обладающее своей собственной, нечеловеческой справедливостью. И теперь нам предстояло жить с этим.

Возвращаясь наверх, я встретил Гракха. Он что-то мастерил у стены — собирал сложную конструкцию из кристаллов и медной проволоки, похожую на примитивный телеграф.

— Для разговора на расстояние, — пояснил он на ломаном языке, видя моё любопытство. — Чтобы не бегать. Ты… хорошо?

Он редко спрашивал о личном. Я пожал плечами.

— Устал. От всего.

Гракх кивнул, как будто это было самое естественное объяснение в мире.

— Камень тоже устал. Спит. Мы должны… охранять сон. — Он ткнул пальцем в свою конструкцию, потом в меня. — Ты — Ключ. Но ключ может и замкнуть. Чтобы никто не будил.

В его простых словах была глубокая мудрость. Моя роль менялась. Из того, кто открывает двери, я должен был стать и стражем. Тем, кто будет следить, чтобы во имя благих целей кто-то снова не начал вбивать в живое тело земли новые клинья — будь то физические или идеологические.

Прошёл ещё месяц. Крепость медленно, но верно оживала. Не как военный лагерь. Как странный, гибридный город. В нижних рынках появились первые образцы обмена: ордовские минеральные удобрения и странные, сладкие подземные грибы на нашу ткань, инструменты и книги (орды, к удивлению многих, проявили жгучий интерес к схемам и чертежам, даже не понимая слов).

Ульрих постепенно переориентировал своих солдат с обороны на восстановление и охрану правопорядка в новом, непонятном мире. Де Монфор готовился к отъезду в Столицу — ему предстояло отчитываться лично перед Королём и убеждать скептиков в необходимости этого беспрецедентного союза. Перед отъездом он вызвал меня.

— Вас ждут в Столице, Виктор, — сказал он без предисловий. — Король хочет увидеть «Ключ» и «архитектора мира» своими глазами. Вам предложат титул, земли, положение. Вы станете героем, символом. И… инструментом. Очень ценным.

— А если я не хочу быть инструментом? — спросил я.

— Тогда оставайтесь здесь, — пожал плечами де Монфор. — Но знайте: здесь вы тоже инструмент. Просто здесь вы — нужный инструмент в руках тех, кто рядом. И можете видеть результаты своей работы. В Столице вы станете иконой в золотой рамке. Выбор за вами.

Выбора, по сути, не было. Моё место было здесь. Среди этих шершавых камней, пахнущих сыростью тоннелей, ворчащих мастеров и молчаливых ордов, которые понемногу начинали учиться улыбаться (их улыбка всё ещё пугала детей, но это был прогресс). Здесь был мой проект. Моё безумное, невероятное детище, которое только начинало жить.

В тот вечер я поднялся на самую высокую точку крепости — на башню «Сердца», которая теперь, после удаления клина, называлась просто «Башней Баланса». Отсюда был виден весь наш мир: жалкие остатки полей за стенами, тёмные провалы входов в нижние царства, и бесконечное, суровое небо.

Ко мне присоединилась Кася. Она молча стояла рядом, её плечо касалось моего.

— Ну что, герой? — наконец спросила она. — Доволен?

— Не знаю, — честно ответил я. — Я не чувствую себя героем. Я чувствую себя… прорабом, который сдал аварийный объект и теперь боится, что в новостройке потечёт крыша.

— Значит, ты на своём месте, — она улыбнулась. — Герои делают дело и уходят в легенды. А прорабы остаются, чтобы крыша не текла.