Пока бреду по коредору в голове звенит пустота. Кажется, что душа до сих пор не вернулась в тело, а сердце то и дело норовит уйти в пятки. Ведь, как бы я ни пыталась отстраниться, все равно до меня доносится не только щебетание дочери, но и грубый мужской голос, из-за которого года стягивается, а ледяные мурашки бегут по позвоночнику.

Чем ближе становится кухня, тем сильнее у меня перехватывает горло. Во рту снова пересыхает, а кончики пальцев пока дает от напряжения. Прежде чем войти, я застываю, опираясь рукой на стену. Стук сердца настолько громкий, что заглушает слова моего мужа и лепетание дочери. Все становится одним гулом, из-за которого виски начинают пульсировать. Единственное, чего сейчас хочется — развернуться и сбежать. Скрыться за какой-нибудь дверью, позволить себе дышать полной грудью. Но вместо этого я судорожно втягиваю в себя воздух и захожу на кухню. Солнце светит прямо в окно и заставляет меня прищуриться. Но даже сквозь щелочки, в которые превратились глаза, я вижу напряженную спину мужа, обтянутую серым пиджаком. Он стоит напротив окна и громко разговаривает по телефону. Алесенька во все той же пижамке с розовыми слониками сидит чуть поодаль за столом, при этом возится в планшете, который, скорее всего, выдал ей муж, лишь бы малышка его не дергала.

Я почему-то думала, что Герман с малышкой общаются, но все оказалось более прозаично.

Хмыкаю.

И сразу жалею об этом, потому что муж резко замолкает.

— Я перезвоню, — бурчит и сбрасывает вызов.

Не успеваю моргнуть, как он поворачивается ко мне. Окидывает меня придирчивым взглядом, после чего кривится.

— Хоть бы переоделась, — возвращается к моим глазам, в его взгляде легко считывается презрение.

Желудок скручивается в тугой узел, меня моментально начинает мутить, а мысли заполняют картинки со вчерашнего вечера. Приходится помотать головой, чтобы от них избавиться.

— Мамочка! — взвизгивает дочка, сползает со стула и мчится ко мне.

Я подхватываю ее у самых ног, прижимаю к груди, прикрываю глаза и с облегчением выдыхаю. Не знаю, откуда у меня в голове взялись такие мысли, но мне казалось, что больше никогда не получится обнять свою малышку, почувствовать ее сладкий детских аромат, ощутить нежные ручки, крепко цепляющиеся за шею.

— Что застряла? — рявкает муж так громко, что Алеся вздрагивает. — Иди завтрак готовь!

Крепче прижимаю дочку к себе.

— Я тебе в прислуги не нанималась, — шиплю.

Наверное, у меня напрочь отключился инстинкт самосохранения, но даже ожесточающееся лицо мужа меня не пугает. Почти.

— Ты что-то не поняла с нашего последнего разговора? — Герман приподнимает бровь.

Малышка у меня в руках напрягается, видимо, чувствует атмосферу вокруг, которая все накаляется и накаляется.

— Алеся, а где твой зайчик? — чуть отстраняюсь, заглядываю в шоколадные глазки дочери. Малышка так смешно хмурится, словно что-то вспоминает. — Поищешь его? — спускаю Алесю на пол. — Его тоже покормить нужно, правда? — убеждаюсь в том, что она твердо стоит на ножках, получаю утвердительный кивок, после чего отпускаю дочурку.

Она тут же мчится в коридор, а потом, скорее всего, в свою спальню, где будет еще какое-то время рыться в залежах игрушек. Это хорошо, ведь мне предстоит серьезный разговор.

Выпрямляюсь, заглядываю в голубые глаза мужа, стискиваю кулаки.

— По-моему… — получается выдавить из себя до того, как горло перехватывает. Приходится тяжело сглотнуть, чтобы продолжить. — По-моему, обслуживание тебя в обязанности “хорошей жены” не входит! Хочешь, чтобы мы жили в одной квартире, пожалуйста. Я сегодня же перееду в комнату дочери, можешь занять спальню, — на секунду прерываюсь. Собираюсь с силами и твердо заявляю: — Но Герман после произошедшего, как прежде больше не будет.

Стоит мне произнести все это вслух, понимаю, что сделала шаг в бездну. Но с другой стороны, я не могу позволить себе прогнуться под мужем. У меня дочь! Я должна показывать ей пример.

Но этот аргумент тает прямо на глазах, когда Герман расправляет плечи и делает шаг ко мне. А потом еще один и еще…

Впиваюсь зубами в язык. А в голове крутится только одна фраза: “Я не могу сдаться!”

Муж приближается ко мне, словно хищник, который наметил себе жертву и теперь не остановится, пока не разорвет ее. В глазах Германа плещется жажда расправы. На лице появляется хищная ухмылка.

В голове неоновой вывеской мигает всего лишь одно слово: “бежать”. Но я все так же стою на месте и не двигаюсь. Боюсь, если дернусь, зверь тут же бросится на меня, и тогда мне несдобровать. Судорожно соображаю, что же делать, но понимаю — уйти не получится. Поэтому стискиваю челюсти, смотрю на грубое лицо мужа и задерживаю дыхание.

Герман останавливается передо мной. Нависает, заглядывает в мои глаза.

— Ты уверена, что хочешь бросить мне вызов? — произносит тихо, вот только в его легко считывается предупреждение.

У меня перехватывает дыхание. Но всего на мгновение, а в следующее — начинаю злиться. На себя. Сколько можно вести себя как испуганная лань? Да, Герман — мой муж, но не хозяин. Он не имеет права распоряжаться моей жизнью. Пусть сколько угодно пробует запугивать меня, но я не поддамся на его ничем не прикрытые манипуляции!

— Я не твоя рабыня! — выплевываю Герману прямо в лицо.

Мгновение смотрю мужу в глаза, пытаясь передать, что ему не сломить мою волю. После чего просто огибаю его.

На негнущихся ногах подхожу к плите, тянусь к висящим на стене деревянным шкафчикам. Открываю дверцу, достаю овсяную кашу, которую обожает Алеся, а Герман терпеть не может.

Вот только даже поставить ее на столешницу не успеваю, ведь слышу тяжелые шаги, после чего мне на плечи ложатся огромные руки, до боли сжимают.

Застываю. Дрожь проносится по телу. Тяжело сглатываю, желудок сводит. Сердце трепещет в груди, оповещая о накатывающей панике. Боюсь даже вздохнуть, но глаза не закрываю.

“Мне не страшно. Мне не страшно. Мне не страшно”, — повторяю мысленно, словно мантру.

Вот только зубы начинают стучать, поэтому приходится их стиснуть с такой силой, что скулы сводит.

— Строптивая кобылка, да? — шепчет муж прямо мне на ухо, из-за чего по телу прокатывается волна дрожи. — Знаешь, что с такими делают? — в его голосе звучит предвкушение.

Тяжело сглатываю. Настолько сильно сжимаю пачку с кашей, что она сминается и овсяные хлопья рассыпаются по деревянной поверхности столешницы.

Судорожно вздыхаю. Хочу что-нибудь ответить мужу, но в голове пустота. Такое чувство, будто все мысли выветрились, оставив за собой лишь звуки сверчков.

— Молчишь? — рокочуще произносит Герман. — Правильно, — скользит ладонями по моим рукам. — Быстро учишься, — хмыкает. — Не надо меня провоцировать, и все будет как прежде. Я даже буду с тобой… нежным, — кладет руки мне на живот.

Мои глаза округляются. Возмущение вспыхивает в груди. Напрягаюсь всем телом, набираю в легкие побольше воздуха, собираюсь повернуться и указать Герману направление, куда он может засунуть свою “нежность”, как слышу тоненький голосок дочери:

— Мамочка, я зайчика принесла.

Поворачиваю голову, сразу же вижу Алесю в дверном проеме. Она с прищуром смотрит на нас с Германом. Складывается впечатление, словно она понимает, что что-то не так, либо же просто чувствует напряженную атмосферу.

Алесю ни в коем случае не должно коснуться происходящее между мной и Германом!

Ставлю коробку с остатками хлопьев на стол. Вырываюсь из хватки мужа. Направляюсь к дочери.

Беру малышку на руки, выдавливаю из себя мягкую улыбку.

— Как насчет каши с малиновым вареньем, — спазмы все еще сводит низ живота. Чувствую пристальный, прожигающий насквозь, взгляд мужа.

Стараюсь дышать спокойно, размеренно, но при этом никак не могу отделаться от опасности, которая зависла над моей головой. Кажется, я хожу по минному полю, и если случайно наступлю не туда, меня ждет… конец.