Да начнутся игры.

ШЕСТЬ

Виктория

На следующий день ровно в полдень Табби стучится в дверь моего кабинета, а затем просовывает внутрь свою голову с конским хвостом. Когда она видит, что я разговариваю по телефону, и начинает пятиться, я машу ей рукой, приглашая войти. Я почти закончила свою еженедельную встречу, назначенную на десять тридцать, и хочу приступить к проекту, который я дала Табби вчера вечером, вернувшись с ужина.

— Мы уже обсуждали это, Кэти. Ты знаешь, что делать, когда эти мысли парализуют тебя.

Следует короткое молчание. Тогда мой клиент говорит: — Знаешь, Виктория, я бы хотела, чтобы ты хоть раз просто сказала мне, что делать, вместо того чтобы заставлять меня думать самой.

— Моя цель как твоего лайф-коуча – развивать, а не навязывать. Помнишь, в какую ярость ты приходила, когда Брокау пытался указывать тебе, что делать на NBC?

Она вздыхает.

— Хотела бы я знать тебя тогда. Ты бы избавила меня от пятнадцати лет борьбы с язвой.

— Просто доверьтесь процессу. Задай себе основные вопросы и переоцени ситуацию. Затем реши, что делать.

— Ты даже не собираешься мне намекнуть?

Я смеюсь.

— Ни капельки. Я полностью уверена в твоей способности справиться с этим. И удачи тебе с интервью для Клинтона. Я знаю, ты будешь великолепна.

— Спасибо, Виктория. В это же время на следующей неделе?

— В это же время на следующей неделе. Пока.

— До свидания.

Я кладу трубку и, подняв глаза, обнаруживаю, что Табби смотрит на меня с кривой улыбкой.

Она говорит: — Я уверена, что Хиллари Клинтон выступит в своем интервью намного лучше, чем Сара Пэйлин в 2008 году.

Я улыбаюсь, откидываясь на спинку стула.

— Лом сработал бы лучше. Ты баллотируешься в вице-президенты и не готовишься к интервью с любимицей Америки? — Я качаю головой. — Пэйлин должна была нанять меня.

— Ты бы согласилась работать с ней?

Табби, кажется, удивлена, что удивляет меня.

— Конечно. А почему бы и нет?

— Она просто такая… республиканка.

Я поднимаю брови.

— И что?

— А ты нет.

— Ты прекрасно знаешь, Табби, что я не состою ни в какой политической партии. Или религиозной партии, если уж на то пошло. Все эти разногласия вредны для бизнеса. А теперь хватит болтовни. Садись и расскажи мне, что ты нашла.

Помощница послушно опускает свою хрупкую фигурку на стул напротив моего стола. Она открывает айпад, который носит с собой, касается экрана, а затем начинает читать вслух.

— Паркер Джеймсон Максвелл, тридцать четыре года. Американский ресторатор и филантроп, владелец более двадцати ресторанов в США, в том числе своего экстравагантного флагмана в Лас-Вегасе, Bel…

— Филантроп? — Перебиваю я. — Пожалуйста, не говори мне, что он основал кофейную организацию под названием Maxwell House.

Табби смеется, поправляя челку.

— Нет. Он основал The Hunger Project, благотворительную организацию, которая обеспечивает школьным питанием сорок тысяч обездоленных детей на Юге. Он также ежегодно жертвует миллионы в Ассоциацию по борьбе с мышечной дистрофией.

Под моей грудиной появляется узел боли. Затем, подобно цветку, он начинает медленно распускаться.

— Мышечной дистрофией?

Табби поднимает на меня взгляд и кивает. В свойственной ей манере она дает словарное определение, которое, без сомнения, запомнила с первого взгляда: — Это группа заболеваний, которые вызывают прогрессирующую слабость и потерю мышечной массы, что в конечном итоге приводит к отмиранию мышечной ткани и, возможно, к потере способности ходить, проблемам с дыханием, сердцем и, в тяжелых случаях, даже к смерти. Я уверена, что ты это знаешь.

О, я действительно знаю это. Я знаю об этом все. Я знаю MD, как собственное лицо в зеркале. Не в силах больше сидеть, я встаю и подхожу к окнам, которые образуют восточную стену комнаты. В стекле мое отражение бледное, как привидение.

Привыкнув к моей неспособности долго усидеть на месте, Табби продолжает читать. Если она и заметила мою внезапную бледность и напряжение, то виду не подала.

— Паркер родился в Ларедо, штат Техас, в семье Билла Максвелла, импортно-экспортного магната, и его жены Дороти, домохозяйки, и был назван в честь великого джазового музыканта Чарли Паркера, одного из кумиров его матери.

Но не его отца.

В отличие от отца Паркера, его мать не имела предубеждений против кого-либо из-за цвета его кожи. У нее было щедрое, открытое сердце, но в то же время она была жесткой, как гвоздь. Если она говорила, что ее ребенка назовут в честь чернокожего музыканта, то так и будет, сколько бы ни кричал ее муж.

А он кричал. И отомстил по-своему мелочно. Билл Максвелл ни разу не назвал своего сына по имени. Это всегда было «Мальчик».

Я безжалостно вытесняю из памяти то, как Билл Максвелл всегда называл меня.

— Хотя семья была богатой, его мать настояла, чтобы Паркер ходил в государственную школу, что он и делал до выпускного класса. Затем он переехал в Англию и поступил в Оксфордский университет. Учился так хорошо, что получил степень на год раньше.

Воздух становится отчетливо холодным. Я закрываю глаза и обхватываю себя руками.

Англия. Так вот куда ты уехал.

Табби размышляет: — Странный выбор. Сын техасского бизнес-магната, получивший образование в государственной школе, поступает в колледж в Англии? Знают ли техасцы, где находится Оксфорд?

Старый ублюдок Билл был фанатиком, но он не был тупым.

— Что, прости? — спрашивает Табби.

Я понимаю, что последняя мысль была высказана вслух. Я отворачиваюсь от окна и машу рукой.

— Ничего. Извини. Продолжай.

Странно посмотрев на меня, Табби мгновение колеблется, прежде чем продолжить.

— После окончания университета Паркер переехал во Францию, где в результате автомобильной аварии познакомился со всемирно известным шеф-поваром Аленом Жераром. Паркер ехал в такси, которое врезалось в машину Жерара, и, хотя он сам был ранен в аварии, он пришел на помощь пожилому мужчине и сделал искусственное дыхание. Они стали очень близкими друзьями, и Жерар даже пригласил Паркера пожить с ним в его доме в Париже, что он и делал в течение года, пока ухаживал за выздоравливающим шеф-поваром.

Я закатываю глаза в сторону окна.

— Фу.

— Что?

— Кормит бедных детей? Выделяет миллионы на борьбу с мышечной дистрофией? Спасает жизнь пожилого человека, когда он был ранен, а потом еще год нянчиться с ним? — Я качаю головой. — Он слишком идеален. Эта биография явно фальшивая.

Я слышу веселый смех, оборачиваюсь и вижу, что Табби ухмыляется мне, ее голова наклонена так, что челка спадает на бок, и на этот раз отчетливо видны ее ярко-зеленые глаза.

— Значит, у вас двоих есть что-то общее.

Я свирепо смотрю на нее.

— Я наняла тебя не из-за твоего чувства юмора, Табита.

— Нет, ты наняла меня, потому что я очень талантливый хакер, специализирующийся на уничтожении неудобной личной информации, потому что я незаменимая помощница, и потому что я могу держать рот закрытым крепче, чем монашка свою вагину. — Она улыбается. — Также, вероятно, из-за моего превосходного чувства стиля.

Я фыркаю.

— О, определенно это.

Стиль Табби можно описать как смесь образа девушки из Харадзюку и гарлемской проститутки. Сегодня на ней ярко-розовые чулки до бедра в сочетании с черными ботинками на платформе в стиле гладиаторов, мини-юбкой в клетку и обтягивающей футболкой без рукавов с логотипом Philadelphia Eagles, которая оголяет ее живот и никак не скрывает отсутствие бюстгальтера.

И давайте не забудем о черных кожаных перчатках без пальцев.

У нее множество татуировок, пирсинг в неприличных местах и весьма сомнительная любовь к аксессуарам Hello Kitty, а также она самый умный человек, которого я когда-либо встречала. Табита бросила Массачусетский технологический институт, потому что это было слишком просто, и ей стало скучно.