С этими словами я отстраняюсь.

Он позволяет это, но я не уверена, что он не набросится на меня. Взгляд его глаз – не что иное, как хищный.

Я поворачиваюсь и небрежно беру со стойки свой бокал каберне. Затем возвращаюсь к столу, сажусь, скрещиваю ноги и делаю глоток вина, глядя на него поверх края бокала большими невинными глазами Бэмби.

Его улыбка полна веселья.

— Тебе нравится играть в игры, не так ли?

— Только в те игры, в которые я могу выиграть.

Паркер проводит рукой по своим густым волосам. Вена на его шее снова бешено пульсирует. Он не отвечает мне. Вместо этого он возвращается к сковороде с оливковым маслом и чесноком на плите и снова зажигает конфорку. Я намазываю немного крем-сыра Saint-André на крекер с розмарином и откусываю, изо всех сил пытаясь обуздать свои гормоны. Это примерно так же эффективно, как пытаться собрать в стадо кошек.

Этот мужчина такой горячий.

Я отталкиваю вихрь воспоминаний, переполняющих мой разум. Отталкиваю желание, пронзающее меня, нагревающее мою кровь и заставляющее ее пульсировать по моим венам, обжигая. Я отгоняю все мысли о том, какие большие у него спина и плечи, какие крепкие, как сильно мне хотелось бы сорвать с него эту рубашку и вонзить зубы в его плоть.

Вместо этого я сижу, уравновешенная, внешне невозмутимая, спокойно жую крекер и потягиваю прекрасное каберне, в то время как внутри я – кипящий чан с ядохимикатами.

Мой талант сохранять ложное спокойствие проистекает из многолетней практики. Теперь это моя вторая натура.

Как и мой талант к обману.

Наблюдая, как Паркер спокойно помешивает поджаривающийся чеснок, я начинаю понимать, что у нас с ним гораздо больше общего, чем я думала.

***

Блюдо изысканное.

Паркер кормит меня, накалывая на вилку порцию за порцией. Это странное и невероятно чувственное ощущение. Меня никогда раньше не кормили с ложечки, и я не совсем понимаю, что об этом думать, но после первых нескольких неловких укусов я отдаюсь наслаждению от еды, которая попадает мне на язык, и начинаю получать удовольствие. На каждые два моих укуса он делает один. На каждые несколько моих глотков вина он делает один. Я сомневаюсь, что он пытается меня напоить, но к тому времени, как мы заканчиваем ужинать и выходим из ресторана, я уже немного навеселе и говорю ему об этом.

— Я знаю, что тебе нужно. — Паркер улыбается и помогает мне сесть в Porsche. Он с силой захлопывает за мной дверь, словно предрешая мою судьбу.

Мы едем танцевать.

Это джаз-клуб прямо из нуарного фильма, действие которого происходит в Париже в сороковых годах. Он дымный и какой-то запретный, вход без вывески, музыка, смешивающаяся с запахом пота и сигар в воздухе. Я обожаю это место. Паркер занимает отдельный столик в затененном углу на возвышении в задней части зала, где мы можем всё видеть, оставаясь незамеченными, где мы можем улыбаться нашими тайными улыбками, играть в наши тайные игры и делать вид, что всё это не имеет значения.

Мы заказываем шампанское. Держимся за руки. Танцуем, не разговаривая, наши тела покачиваются в такт, глаза закрыты. Ночь продолжается, и Паркер часто молча смотрит на меня со странным блеском в глазах, с какой-то сокровенной тоской, от которой я отвожу взгляд, делаю глоток и выдавливаю из себя смех.

Когда клуб закрывается в три, мы уходим последними. Стоя снаружи на холоде, Паркер набрасывает мне на плечи свою куртку, и я окутываюсь его теплом и ароматом. Ни один из нас не хочет возвращаться домой, поэтому мы ведем себя как глупые туристы и нанимаем экипаж, запряженный лошадьми, который везет нас по извилистой аллее Центрального парка. Завернувшись в пледы, мы разговариваем приглушенными голосами обо всем и ни о чем, пока лошадь фыркает и переступает с ноги на ногу, воздух наполняется паром от ее дыхания. Затем раздается пение птиц, небо светлеет, и я с глубоким удивлением понимаю, что мы не спали всю ночь.

С еще более глубоким чувством удивления я понимаю, что не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась.

Когда Паркер загоняет Porsche на парковочную площадку у моего дома, я напряжена и несчастна, меня переполняет сожаление. Я не ожидала, что эта ночь будет такой…

Идеальной.

«Она была идеальна. Мы были идеальны».

Паркер и его идеальная, мертвая любовь. Воспоминания о его полных скорби словах о ней наконец-то выводят меня из состояния скуки и заставляют сосредоточиться на цели:

Его уничтожении.

— Спасибо, — говорю я, когда двери лифта открываются в вестибюле. — Я провела замечательный вечер.

— Ты не приглашаешь меня подняться.

Он говорит это смиренно, но не то, чтобы разочарованно. В конце концов, он из тех мужчин, которые любят добиваться своего. Легкая победа была бы пустой.

— Возможно, в другой раз. Я устала. Но мне было приятно.

Паркер прикасается к моему лицу. Ему это нравится. Он наслаждается, наблюдая, как его пальцы скользят по моей скуле к моему рту, точно так же как ему нравилось это, когда мы были молоды и он называл меня другим именем.

Интересно, со сколькими другими женщинами ему это тоже доставляло удовольствие.

— Значит, я прошел проверку? Будет другой раз?

Я улыбаюсь. Наши взгляды встречаются.

— Посмотрим.

Он подходит ближе.

— Это не «нет». Я приму это как прогресс. И Виктория… — он касается губами моего рта и шепчет: — Это доставляет мне огромное удовольствие.

После резкого, крепкого объятия он уходит, размашисто шагая по вестибюлю, и его шаги эхом отдаются от мраморных стен.

Я захожу в лифт и нажимаю кнопку пентхауса. Когда двери закрываются, я смотрю на себя в зеркальные панели. Мое отражение насмехается надо мной.

Как и женщина с фотографии в газете, я неузнаваема. Мое лицо мягкое и незащищенное. Моим глазам не хватает их обычного ястребиного блеска. И снова, из-за Паркера, я ослаблена.

Ослаблена и уязвима.

Я отворачиваюсь от этой ранимой женщины в зеркале.

Но сначала показываю ей средний палец.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Виктория

Меня будит то, что кто-то стучит мне по лбу. Когда я приоткрываю глаза, то вижу, что рядом с моей кроватью стоит Табби с дымящейся кружкой кофе в руках и ухмыляется.

Она весело говорит: — Вот зрелище, которое я никогда не думала увидеть: Малефисента поменялась местами со Спящей Красавицей.

Я ворчу: — Уходи.

— Уже почти десять часов, босс.

— Может быть, мне нужен выходной.

— Ты не берешь выходных.

— Может быть, я больна.

— Пф. Ты никогда не болеешь. Кроме того, я знаю, чем ты занималась прошлой ночью. Ужин, танцы и романтическая прогулка по Центральному парку с человеком, которому ты поклялась отомстить. — Она кудахчет, как курица. — Неудивительно, что ты так устала. Все эти злодеяния, должно быть, утомительны.

Недовольная, с затуманенными глазами, я сажусь на кровати и беру кофе из ее рук. Он крепкий и черный, именно такой, как я люблю.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не прикрепляла к моим туфлям GPS-навигатор.

Табби морщит нос.

— Я хакер, босс, а не Джейсон Борн.

— Тогда откуда ты знаешь, что я делала прошлой ночью?

— Ну, если хочешь знать, за тобой все это время следил TMZ.

Когда я чуть не подавилась своим кофе, она спокойно добавила: — Но не волнуйся. Когда я получила запрос на твое имя с их серверов, я вывела из строя их систему и повредила около пятидесяти терабайт данных, так что эта история канула в Лету. Как и многие другие.

— О, Хорошая работа. Но у фотографа все еще…

— Нет, не осталось. — Ее улыбка похожа на улыбку сфинкса.

Я смотрю на нее, моргая от яркого света, льющегося из окон спальни.

— Как?

Табби поджимает губы. Через мгновение она говорит: — Ты знаете, как в «Карточном домике», когда президент Андервуд просит своего приспешника Дуга Стэмпера сделать что-то сомнительное, и тот соглашается, а потом президент спрашивает, сделано ли дело, и Стэмпер отвечает «да», а президент хочет подробностей, и Стэмпер говорит что-то вроде того, что лучше бы ему не знать на случай, если потом возникнут какие-то юридические последствия? То есть президент может утверждать, что ничего не знает, потому что на самом деле он ничего не знает.