— Мне нужно ответить.

Я вижу, что Табби хочет сказать что-то еще, по тому, как неохотно она поднимается со стула. Чтобы избежать дальнейшего разговора, я беру телефон.

— Hola, mama. ¿Como estas?¹⁵

Из наушника доносится такой громкий поток ругательств, что я, поморщившись, отдергиваю его. Табби благоразумно вскакивает и спешит выйти из комнаты, закрыв за собой дверь моего кабинета.

Она и раньше слышала тирады моей матери. Поэтому знает, насколько это может быть плохо.

— Мама, пожалуйста, — говорю я по-английски. — Успокойся.

— Успокоиться? — возмущенно кричит она. — Ты говоришь мне успокоиться, когда я вижу в газете фотографию, на которой моя дочь целуется с самим el diablo¹⁶?

Я вздыхаю, закрываю глаза и потираю лоб. Ну вот, началось.

Она продолжает по-английски, акцентируя каждые несколько слов испанским ругательством.

— Ты видишь этого pendejo¹⁷ после стольких лет и не отрубаешь ему член, а целуешь его? Que chingados?¹⁸ Ты что, с ума сошла? Тебе следовало пристрелить этого puto¹⁹! Hijo de puta²⁰ разрушил не только твою жизнь, Изабель!

Боль. Ярость. Стыд. Как же приятно осознавать, что твоя собственная глупость стала причиной такого хаоса. Такого количества разрушенных жизней.

Я шепчу: — Я знаю, мама.

— Твой отец, твой брат, я, Ева… Мы все пострадали из-за него! Пострадала вся наша семья! И ты больше всех! Сколько писем ты ему отправила, mija²¹, сколько раз ты пыталась сказать ему…

Я вскакиваю на ноги и с такой силой ударяю кулаком по столу, что монитор компьютера подпрыгивает.

— Мама! Я знаю!

Мама замолкает. В тишине комнаты все, что я слышу, – это звук моего собственного прерывистого дыхания.

Она тихо говорит: — Тогда скажи мне, что это был за поцелуй, Изабель. Скажи мне, что, по-твоему, ты делаешь. Потому что с того места, где я сижу, кажется, что ты делаешь то же самое, что и в пятнадцать лет: влюбляешься в лжеца.

Я медленно опускаюсь на стул. Мой голос звучит глухо, как звон колокола.

— Случайно я узнала, что он владелец ресторана в Нью-Йорке. Я пошла на ужин, а он был там. И он не узнал меня. — Мой голос срывается. Я делаю несколько неглубоких глотков воздуха, прежде чем продолжить. — Но он, кажется… я ему нравлюсь. То есть Виктория нравится. И я подумала…

Я слышу резкий вдох.

— Ты подумал, что сможешь сравнять счет.

Я не отвечаю. Это особый вид ада, когда кто-то знает тебя так хорошо.

После минутной паузы моя мать заговаривает снова.

— Он богат?

— Отвратительно богат. Ему принадлежит не один ресторан. Он владеет более чем двадцатью ресторанами.

Я почти слышу, как крутятся колесики в ее голове.

— И он знаменит, очевидно. Или, по крайней мере, печально известен. Газеты называют его плейбоем.

Мой низкий смех звучит отвратительно даже для моих собственных ушей.

— Судя по всему, он меняет женщин как перчатки.

Мама бормочет: — Ублюдок. У богатого плейбоя без моральных принципов – а мы обе знаем, что у него их нет, – наверняка есть вещи, о которых он не хочет, чтобы кто-то узнал. Вещи, которые наверняка заставят его страдать, если о них станет известно.

Я слышу улыбку в ее голосе, когда она произносит слово «страдать». Моя мать была бы отличной мафиози, донья.

— Совершенно верно.

Она вздыхает. Я мысленно представляю, как мама стоит у кухонной раковины в своем бесформенном домашнем халате и смотрит на двор перед домом, а длинный телефонный провод обвивается вокруг ее запястья. В былые времена, когда я была ребенком, в это время года трава была сухой и коричневой, как и поля за двором, но системы полива и орошения, которые я установила после того, как моя первая книга стала бестселлером, гарантируют, что сейчас всё зеленое.

Красивый, насыщенный зеленый цвет, цвет денег.

— Ты должна быть осторожна, mija.

— Он никогда не узнает, что это я, мама. Я подберусь к нему поближе, выясню все, что мне нужно знать, а затем уничтожу его. Внутри и снаружи. Быстро и смертельно.

— Нет, mija. Я не это имела в виду. Ты умна; я знаю, ты можешь выяснить то, что тебе нужно. Тебе следует остерегаться кое-чего другого.

Тихий предупреждающий тон в ее голосе настораживает меня.

— Чего?

— Того, что тебе снова причинят боль.

Меня обдает волной жара.

— Я больше не ребенок, мама, — возмущенно отвечаю я. — И ты только что сказала, что я умная. С чего ты взяла, что я позволю ему снова причинить мне боль?

Наступает тяжелая пауза. Наконец она говорит: — Посмотри на фотографию вас двоих, Изабель. Смотри на нее долго и пристально. Посмотри на свое лицо. А потом скажи мне, почему я не должна волноваться.

Прежде чем я успеваю что-либо ответить, мама вешает трубку.

Я кладу телефон. Беру газету и внимательно рассматриваю нашу с Паркером фотографию. В частности, изучаю свое лицо. И тогда я понимаю, о чем именно говорила моя мать.

Женщина на фотографии не безжалостная бизнесвумен с многолетним опытом профессиональной стервозности за плечами. Она не жесткая и не расчетливая. В момент поцелуя она не является вдохновительницей коварного плана мести.

Она расклеилась.

Она прижимается к мужчине так, словно от этого зависит ее жизнь, обхватывает его руками за плечи, впивается пальцами в его костюм и волосы. На ее лице написано такое выражение, что даже дураку понятно: эта женщина испытывает невероятное удовольствие, полностью отдается моменту, как будто самого мира больше не существует, как будто есть только ее губы, слившиеся с его губами, и ее тело, прижатое к его телу.

Я бормочу: — Черт — и отбрасываю газету в сторону. Некоторое время я сижу, размышляя и пытаясь выбрать наилучший курс действий.

Затем я зову Табби обратно в комнату и прошу ее достать мне номер мобильного телефона Паркера.

Хорошо, что я поговорила со своей матерью. Это было тяжело, но в то же время это было необходимым напоминанием обо всём, что поставлено на карту, обо всем, за что ему нужно заплатить. Теперь я настроена еще более решительно, чем раньше.

Этот ублюдок поплатится, даже если мне придется сжечь весь мир дотла, чтобы сделать это.

ДЕВЯТЬ

Паркер

Звонок раздается как раз в нужный момент. Если мне придется еще минуту выслушивать, как Эллиот Розенталь нудит о текущей марже в сравнении с историческими данными о продажах, я вынужден буду перерезать себе вены.

Я достаю свой мобильный из кармана пальто. Звонящий номер мне незнаком, что заставляет меня нахмуриться. Этот мой номер телефона есть только у тех, кому я его дал лично.

— Паркер Максвелл.

— А я ваша партнерша по танцам.

Хриплый голос застает меня врасплох настолько, что я встаю, не задумываясь. Все мои руководители, сидящие за столом переговоров в штаб-квартире моей корпорации в Вегасе, смотрят на меня. Даже Эллиот Розенталь останавливается, чтобы посмотреть, что происходит.

— Извините, я на минутку, — говорю я Виктории Прайс, а затем прижимаю телефон к груди. — Продолжайте без меня.

Я выбегаю из зала заседаний так быстро, что у них, должно быть, кружится голова.

Я иду по коридору, нахожу пустой кабинет, захожу внутрь, закрывая за собой дверь, и прижимаю телефон к уху.

— Извините за это. Я вернулся.

— Сейчас подходящее время? Я могу перезвонить позже…

— Нет, вы выбрали идеальное время. Я был на самом скучном собрании, которое когда-либо проводилось. На самом деле, вы только что спасли меня от вскрытия вены и порчи старого и дорогого турецкого ковра ручной работы.

От ее хриплого смеха у меня мурашки по коже. Господи, эта женщина звучит сексуально, даже когда смеется.