Я слишком слаба, чтобы закатить глаза, поэтому просто улыбаюсь. Для этого нужно задействовать меньше мышц.

— Потому что эти места – рассадники таких женщин, как Беттина, а я не могу допустить, чтобы ты сбежал с какой-нибудь охотницей за деньгами, прежде чем я устрою тебе счастливую жизнь.

Мейсон на мгновение задумывается.

— Почему ты решила, что это будет оскорбительно?

— Это была только первая часть.

Он смотрит в потолок, бормоча: — Я должен был догадаться.

— Вторая часть – я подозреваю, что ты справляешься со своим гневом, заглушая его алкоголем, и мне неприятно думать о том, что ты злишься в одиночестве, попивая виски, в то время как мог бы злиться вместе со мной, занимаясь чем-то более продуктивным. Мы могли бы пойти поиграть в боулинг. Выпустить пар. Перестань смотреть на меня так, будто я только что приземлилась на твоей лужайке на своем космическом корабле.

Мейсон медленно выдыхает, качает головой и разводит руками. Наклонившись надо мной, он аккуратно снимает с меня очки, складывает их и кладет на тумбочку рядом с кроватью.

Я закрываю глаза, потому что кровать раскачивается.

Он бормочет: — Не могу представить тебя в боулинге, Пинк.

— Я тоже. Но я бы научилась ради тебя. Не мог бы ты задернуть шторы.

Я слышу, как Мейсон подходит к окну, а затем слышу, как он задергивает шторы. Красный свет за моими веками тускнеет и становится более приятным – серым.

Затем я чувствую легкое прикосновение к виску, едва заметное движение кончика пальца по моей коже.

— Сладких снов, — шепчет Мейсон, убирая выбившуюся прядь волос с моего лба.

Затем он уходит, а я погружаюсь в тревожный сон, вспоминая что-то неприятное из нашего разговора перед тем, как я уснула.

«Можем ли мы договориться, что мы с тобой не подходим друг другу и между нами нет никакого флирта или влечения?»

Мейсон так и не ответил на мой вопрос.

ДИК

Когда Мейсон выходит из дома Мэдди и я вижу выражение его лица, я испытываю такой страх, какого не чувствовал с того дня, как двадцать лет назад открыл входную дверь и увидел двух полицейских с мрачными лицами, которые хотели поговорить со мной о моем сыне.

Его шаг медленный и тяжелый. Взгляд устремлен в землю. А обычно гордые, прямые плечи поникли. Кажется, что мальчик несет на своих плечах весь мир.

Я тысячу раз видел его в ярости. Видел его пьяным и буйным, а также все промежуточные состояния между этими крайностями.

Но я никогда не видел, чтобы он выглядел так, будто уходит с собственных похорон.

Мейсон открывает пассажирскую дверь и садится в машину. Мы с минуту сидим в напряженной тишине, пока он не заговаривает сдавленным голосом.

— Ты единственный человек, которому я могу хоть немного доверять, и я благодарен тебе за все, что ты для меня сделал. Но если ты хоть слово скажешь об этой женщине, я больше никогда с тобой не заговорю.

Зная его так, как знаю я, я понимаю, что ему нужна минута, чтобы разобраться в том, что так сильно его беспокоит, прежде чем он выскажется. Поэтому я молча завожу машину и возвращаюсь домой, не раскрывая рта и не сводя глаз с дороги.

Наконец, когда мы сворачиваем на улицу, ведущую к его дому, он заговаривает.

— Она невинна.

Я не совсем понимаю, что это значит, поэтому молчу и жду.

Мейсон вздыхает.

— Она просто… хорошая. Добрая. И хочет, чтобы другие люди были счастливы. Это как бы ее фишка. Вся ее жизнь. Мэдди сводит людей, помогает им найти того, кто будет о них заботиться, следит за тем, чтобы с ними все было в порядке. Она действительно верит во всю эту чушь про настоящую любовь.

Он делает паузу, а затем тихо произносит с удивлением в голосе: — Она действительно в это верит.

Не зная, что ответить, я решаю занять нейтральную позицию.

— Ага, — произношу я.

Когда Мейсон снова заговаривает, его голос звучит сдавленно.

— И нельзя сказать, что у нее была идеальная сказочная жизнь. Ты знал, что ее родители погибли в автокатастрофе, когда она была подростком?

Когда я удивленно смотрю на него, он кивает.

— Да. И Мэдди была на заднем сиденье. Каково это – пережить аварию, в которой погибли оба твоих родителя? — Его голос становится громче. — И как можно пережить такое и не сломаться? Как можно остаться такой позитивной?

Его тон становится еще более резким.

— Как можно, после того как жизнь тебя так поимела, все равно хотеть пойти в боулинг с каким-то придурком, с которым только что познакомилась, чтобы он не пил? — рычит Мейсон: — А сама даже в боулинг играть не умеет!

— Э-э-э…

— И она заступается за карликов, которых здесь даже нет!

— Э-э-э… — Черт. Мне нечего ответить.

— И она заступается за тебя, когда ты сам себя унижаешь! Мэдди веселая и настоящая, ей нравится Гарри Поттер, и она одна из двух человек в мире, которые тебя не боятся!

Мейсон поворачивается ко мне с диким взглядом.

— И что мне со всем этим делать?

О боже. У нас тут катастрофа. Мы только что перешли на уровень DEFCON 1⁹. Ядерная война неизбежна.

Я считаю до трех и возношу молитву святой троице в лице Джо Монтаны, Джонни Юнайтаса и Пейтона Мэннинга¹⁰, прежде чем ответить.

— Если она так тебя достает, лучше держаться от нее подальше.

Мейсон долго и напряженно смотрит на меня безумным взглядом, пока наконец весь его гнев не улетучивается. Он выдыхает и отворачивается, чтобы посмотреть в окно.

— Ты прав, — тихо говорит он. — Тогда решено. Позвони ей завтра и скажи, что мы обратимся к другой свахе.

— Будет сделано, чемпион.

О, я собираюсь позвонить, хорошо. Только не Маленькой Мисс Счастье.

Вот как это работает, дамы и господа. Если вы рассказываете себе какую-то историю достаточно долго, то начинаете в нее верить. Даже если это неправда. Даже если это полная чушь. А история, которую Мейсон рассказывал себе всю жизнь, заключается в том, что он заслуживает всего того плохого, что с ним случилось. Что он прогнил до мозга костей, притягивает к себе несчастья, что его не любят и не смогут полюбить, несмотря на все доказательства обратного.

Потому что ненависть к себе – единственный приемлемый вариант, если альтернативой является ненависть к человеку, который должен был любить вас больше всех.

Так что, как бы ему ни хотелось повернуться лицом к свету и впустить в свою жизнь добрую и мягкосердечную женщину, он не позволит этому случиться без борьбы.

Я так и знал.

К счастью для него, на его стороне фея-крестный Дик.

И я собираюсь взмахнуть своей волшебной палочкой и посыпать все вокруг волшебной пыльцой.

МЭДДИ

Когда я вхожу в офис в понедельник утром, тетушка Уолдин уже сидит за стойкой регистрации. Она склонилась над телефоном с сосредоточенностью переговорщика по освобождению заложников.

— Угу, — говорит она, рассеянно маша́ мне рукой и продолжая свой разговор. — Боже мой. Понятно. Честно говоря, должна признаться, меня это нисколько не удивляет. — Короткая пауза, а затем загадочное: — У меня свои методы.

Я обхожу стойку и захожу в свой кабинет. По своему обыкновению, тетя уже налила мне кружку горячего кофе, которая стоит на моем столе, исходя паром.

Одно из преимуществ строгого графика заключается в том, что окружающие всегда могут рассчитывать на то, что вы придете точно в назначенное время.

Пока я устраиваюсь поудобнее и включаю компьютер, тетушка Уолдин продолжает разговор. Она отвечает с паузами, слушая собеседника на другом конце провода.

— Согласна, но, видит бог, внешность бывает обманчива. М-м-м. О нет, она бы разозлилась до смерти. — Восхищенное кудахтанье. — Ты прав, как никогда!

Без сомнения, она сплетничает со своей лучшей подругой Селией. Они не разлей вода. Когда звонит другой абонент, я беру трубку, чтобы она могла продолжить разговор.