Я изображаю телефонный звонок.

— Здравствуйте, господин президент? Да, я просто подумала, что вам следует знать, что в Палате представителей есть нарушитель закона.

Вытаращив глаза, Бобби визжит: — Что?

Я приближаюсь к нему еще на шаг. Он делает шаг назад.

— Я знаю, что для доступа к закрытым материалам о несовершеннолетних требуется официальное постановление суда. А учитывая, что у тебя нет веских законных оснований для получения такого постановления, твой запрос был бы отклонен. А это значит, что у тебя должен был быть знакомый судья, который был тебе должен. Что, в свою очередь, означает, что ты нарушил правила.

Моя громкость повышается на тон.

— Можно это назвать это должностным проступком?

Бобби в таком ужасе, что не может вымолвить ни слова. Он стоит, сжимая букет так крепко, что бедные цветы задыхаются.

— Я скажу это только один раз, так что лучше слушай внимательно. — Я скрещиваю руки на груди и сверлю его взглядом. — Извинись перед Мейсоном.

У Бобби отвисает челюсть. Он смотрит на меня, не веря своим глазам, с открытым ртом, и краска сходит с его щек.

— Ладно, я повторю дважды, потому что, похоже, твой мозг завис: извинись перед Мейсоном. Если ты этого не сделаешь, то, клянусь Богом, я позвоню президенту. — Я прищуриваюсь. — А потом я позвоню твоей маме.

В наступившей тишине слышно, как вода с кухонного кран печально капает в раковину. Наконец Бобби берет себя в руки. Глядя на Мейсона, он сухо произносит: — Прошу прощения.

— Хорошо. — Я указываю на входную дверь. — А теперь разворачивай свою жалкую задницу и уходи.

Он не может решить, что сделать: закричать от досады или топнуть ногой, поэтому делает и то, и другое.

Я закатываю глаза и вздыхаю.

— Устрой истерику у себя дома, Бобби. Уходи.

Едва сдерживая ярость, Бобби бросает цветы на пол, разворачивается и уходит, хлопнув за собой входной дверью.

С облегчением выдохнув, я поворачиваюсь к Мейсону. Он смотрит на меня с тем же выражением шока и недоверия, что и Бобби.

Я осторожно спрашиваю: — Ты в порядке?

Его голос звучит очень тихо.

— Да. Было неприятно, но это не конец света.

Мейсон бросает взгляд на входную дверь, затем снова смотрит на меня. Вся его злость, которую он испытывал несколько минут назад, улетучилась, и теперь он выглядит растерянным.

— Но… то, что он тебе рассказал обо мне… ты же не…

— Что?

— Испугалась? Расстроилась? Забеспокоилась?

— Забеспокоилась о чем? О том, что ты прибьешь меня бейсбольной битой? Конечно, нет.

Когда он продолжает смотреть на меня так, будто не понимает, на каком языке я говорю, я вздыхаю.

— Послушай, Мейсон. Я не скажу, что рада это слышать. Потому что это не так. Мне грустно за тебя. И ненавистна мысль о том, что у тебя было такое тяжелое детство. Но это также помогает мне понять, откуда берется твой гнев. Все эти приемные семьи… Я даже представить себе не могу.

Он открывает рот, но тут же закрывает его, не в силах произнести ни слова.

Видимо, мне нужно лучше объяснить.

— Да, обвинение в нападении при отягчающих обстоятельствах – это плохо. Но, зная тебя, я предполагаю, что это было сделано для защиты кого-то другого. Скажи мне, если я ошибаюсь.

С каждым моим словом шок Мейсона усиливается. Его глаза широко раскрыты, а губы приоткрыты. Руки, опущенные вдоль тела, дрожат. Он шепчет: — Откуда ты могла это знать?

Иногда моя интуиция оказывается поразительно точной, вот как. Та же интуиция, от которой у меня побежали мурашки по коже в тот день, когда мы встретились и Мейсон сказал, что ему «нужна» жена, была начеку, когда Бобби рассказывал свою историю.

Но я не могу сказать об этом вслух. Так как буду похожа на сумасшедшую.

Или, что еще хуже, на свою тетю.

— Ты не обязан рассказывать мне, что произошло…

— Он насиловал мою сводную сестру. Ей было одиннадцать лет.

В ужасе я прикрываю рот рукой.

— О боже.

Он продолжает говорить шепотом.

— Из-за того, что у меня были проблемы с законом, судья был ко мне суров.

— О, Мейсон. Мне так жаль.

Он смотрит на меня так, словно у меня на голове растут рога.

— Тебе жаль, — удивленно повторяет он.

— Да. Ужасно, что тебе пришлось пройти через все это. Еще хуже, что ты до сих пор живешь с последствиями. Но я горжусь тем, что ты ходишь к психотерапевту. Я еще больше горжусь тем, что тебе удалось добиться такого успеха. — Мой голос становится тише. — И ты тоже должен гордиться собой.

Мейсон так долго пялится на меня, что я начинаю терять терпение.

— Если ты думаешь, что, узнав о том, какие ужасные вещи с тобой произошли, ты перестанешь мне нравиться, то ты меня оскорбил.

— Нравиться? Значит, ты признаешь это. У тебя действительно есть чувства ко мне.

— Так много чувств.

Его голос становится грубым.

— Да? Например?

Я пытаюсь скрыть улыбку.

— Раздражение. Фрустрация. Злость. Список длинный.

Мейсон смотрит на меня сверху вниз, и его глаза горят от волнения.

— Думаю, нам стоит пройтись по этому длинному списку в спальне.

Он подхватывает меня на руки и широкими шагами выходит из кухни, направляясь по коридору.

МЭДДИ

Мы заходим в мою спальню. Мейсон укладывает нас на кровать. Его вес на мне ощутим, очень ощутим, но в то же время идеален и прекрасен. Как и его губы, которые с новой страстью прижимаются к моим.

Я делаю то, чего хотела с того самого дня, как увидела его, – запускаю пальцы в его густые темные волосы. Когда я издаю восторженный стон, прижавшись к его губам, Мейсон отстраняется и смотрит на меня сверху вниз.

Хриплым голосом он произносит: — Ты смеешься.

Переведя дух, я отвечаю: — Нет, я просто схожу с ума.

— В хорошем смысле?

— В наилучшем, — шепчу я. — Не останавливайся.

Его взгляд из обеспокоенного становится обжигающим.

— Ты и сейчас командуешь, — говорит Мейсон.

— Это ты командуешь!

— Нет.

— Я тоже нет.

— Боже, ты меня раздражаешь.

— По крайней мере, я знаю, как выглядит десертная вилка.

Мы на мгновение прерываемся, чтобы улыбнуться друг другу, а затем снова начинаем целоваться. Он переносит вес тела, слегка сдвигая таз, чтобы устроиться между моими раздвинутыми бедрами. Моя юбка задирается на бедрах.

Мейсон снова отстраняется, услышав мой стон.

— Что теперь? — спрашивает он, сверля меня взглядом.

Я смеюсь тихо и неуверенно.

— Не злись. Просто мне кажется, что у тебя в штанах застрял футбольный мяч.

Мейсон наклоняется к моему уху и нежно покусывает мочку.

— Это не футбольный мяч, милая, — шепчет он мне на ухо. — Это все я.

Когда я хнычу, он усмехается.

Затем прижимается губами к моей шее и начинает целовать ее, нежно посасывая и покусывая, спускаясь к моему горлу, пока я извиваюсь под ним, царапая его затылок ногтями и стараясь не вспыхнуть от возбуждения.

Скользнув рукой по моей талии к обнаженному бедру, Мейсон утыкается носом в открытый ворот моей блузки и целует мою грудь. От волнения я замираю.

Он поднимает на меня взгляд, в его глазах жар, тьма и вопрос.

Мои щеки пылают, я прикусываю губу и отворачиваюсь, чтобы не встречаться с ним взглядом.

— Эм. Я не, эм…

— Ты не что?

Внезапно почувствовав себя несчастной, я зажмуриваюсь и шепчу: — Если ты рассчитываешь увидеть 80DD, то будешь разочарован.

Мейсон снова целует меня в грудь, на этот раз ниже и нежнее, в ложбинку между грудей.

Что ж, давайте будем честны. В мою ложбинку между грудей. То есть, по сути, в мою костлявую грудину, где у любой другой женщины была бы ложбинка.

Мейсон шепчет: — Я ждал тебя, милая. Сексуальную, красивую, идеальную тебя, которая даже за миллион блядских лет не разочарует меня.