Как будто я не знаю, что все хорошее, к чему я прикасаюсь, превращается в дерьмо.

— Завтра воскресенье, — неуверенно произносит Мэдди.

— Ага.

Через мгновение, когда я слышу, как стучит мое сердце в ушах, она говорит: — Хорошо, договорились. Я напишу тебе свой адрес. Заезжай за мной ровно в восемь тридцать.

Я хмурюсь.

— В восемь тридцать? Утра?

— Да, суперзвезда. Я не хочу опаздывать.

— Опаздывать куда?

В ее голосе слышится смех.

— Я хочу познакомить тебя со своим коучем по взаимоотношениям. Он тебе понравится.

Он?

Мэдди сбрасывает звонок, прежде чем я успеваю задать еще вопросы.

МЭДДИ

Когда Мейсон заезжает за мной утром, он не один. Дик сидит на водительском сиденье большой черной машины, припаркованной у моего дома, и смотрит на меня через лобовое стекло с довольной ухмылкой.

Тем временем Мейсон стоит на моем крыльце с таким грозным видом, что любая другая женщина умерла бы от страха.

Но меня он не пугает. Я привыкла к его вспышкам гнева и уже собралась с духом. К тому же, наверное, за это я получу очки от Всевышнего, так что это беспроигрышный вариант.

Стоя в дверях, я улыбаюсь Мейсону и весело говорю: — Доброе утро!

— Привет. — Он бросает на меня такой взгляд, словно его вот-вот стошнит. Я произношу: — Если бы я знала, что от розового цвета тебя тошнит, я бы надела что-нибудь черное.

Он поднимает взгляд и обжигающе смотрит мне в лицо.

— Спорим на миллион баксов, что у тебя нет ничего черного.

Мне нужно немного подумать.

— Я почти уверена, что у меня есть черная юбка, которую я храню для похорон.

Я выхожу на крыльцо и запираю входную дверь. А когда оборачиваюсь, Мейсон смотрит на мои волосы так, словно в них ползает большой вонючий жук. Я кладу ключи в сумочку и смущенно поправляю пучок.

— Что?

— Ничего.

Я изучаю выражение его лица.

— Правда? Потому что это, — я показываю на его лицо, — очень похоже на ложь.

Мейсон переминается с ноги на ногу, сжимает и разжимает руки, как будто не знает, что с ними делать. У меня такое чувство, что он сдерживает себя от того, чтобы что-то не сказать, прилагая колоссальное усилие воли.

— О, — смеюсь я. — Дай угадаю: пучок тебе нравится так же сильно, как розовый цвет. К счастью для меня, ты не можешь выбирать. Мы готовы идти?

Он молчит и просто стоит, глядя на меня. Я смотрю мимо него на машину. Когда Мейсон поворачивает голову, чтобы проследить за моим взглядом, ухмылка Дика исчезает, сменяясь хмурым выражением.

— Все в порядке?

Мейсон снова поворачивается ко мне и тоже хмурится.

— Ага.

Я вздыхаю и скрещиваю руки на груди.

— Помнишь, что я говорила о честности?

Он раздраженно выдыхает и проводит рукой по волосам.

Судя по всему, он нашел расческу, потому что сегодня его непослушные локоны уложены и зачесаны назад блестящими темными волнами. Мейсон также побрился и надел белую рубашку на пуговицах в сочетании с джинсами. И она даже заправлена.

Зверь почти похож на человека.

— Мы немного повздорили по дороге. Ничего страшного. Забудь об этом.

Он разворачивается и уходит, громко топая по ступенькам крыльца и по подъездной дорожке. Затем распахивает заднюю дверь машины, забирается внутрь и захлопывает дверь.

Я стою на крыльце, скрестив руки на груди, пока он снова не открывает дверь и не выходит на улицу. Стоя там, Мейсон кричит через весь двор: — Ты идешь?

Я качаю головой.

Он снова кричит: — В чем проблема?

Я не двигаюсь, разве что сгибаю палец.

Мейсон раздраженно вздыхает и направляется обратно ко мне, пока снова не оказывается на крыльце передо мной – почти два метра ощетинившегося, невоспитанного мужчины, который ждет, когда я заговорю, с нетерпением ребенка.

Спокойным тоном я произношу: — Джентльмен провожает даму до машины и помогает ей сесть, прежде чем сесть самому.

Когда Мейсон открывает рот, я перебиваю его, прежде чем он успевает выкрикнуть какую-нибудь грубость.

— Я понимаю, что это не свидание. Однако, как твой коуч по взаимоотношениям, я должна отметить, что ни одну достойную женщину не очарует то, что она будет ходить за тобой по пятам, как собачка. Давай начнем сначала, хорошо?

Мейсон некоторое время скрежещет зубами, пока не становится ясно, что желание убить меня прошло и он снова может говорить.

— Извини. Я не привык… Обычно мне не приходится… — Он переводит дыхание, затем выпаливает: — Я не джентльмен, ясно? Я больше похож на гребаного волка!

Более правдивых слов и быть не могло.

— Джентльмен – это волк, только терпеливый. Наличие хороших манер не означают, что ты кастрирован, это просто значит, что ты обуздал своего внутреннего зверя. Это значит, что ты сам решаешь, когда спускать его с поводка. И спасибо тебе за извинения и за то, что не ругаешься. Я ценю это.

Мейсон моргает, глядя на меня. Один раз. Медленно. Затем он говорит: — Если джентльмены – волки, значит ли это, что леди – кролики?

Я смеюсь.

— Не говори глупостей! Настоящая леди – самое свирепое существо, которое ты когда-либо встречал.

Он смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.

— Я начинаю это понимать.

***

После того как я сообщаю Дику адрес, мы едем к месту назначения в тишине. Это одна из тех тревожных тихих минут, когда вокруг тебя не просто тишина, а множество невысказанных слов и бурных эмоций, которые, словно птицы из фильмов Хичкока, мечутся в воздухе.

Дик так часто поглядывает на меня в зеркало заднего вида, что я наконец поднимаю брови и вопросительно смотрю на него. В ответ он подмигивает, а затем снова сосредотачивается на дороге и хмурится.

Мейсон, в свою очередь, смотрит в окно так, словно вид, открывающийся перед ним, оскорбителен лично для него, и ему хочется выпрыгнуть из машины и придушить каждую щебечущую птичку и спилить каждое цветущее дерево.

К тому времени, как мы останавливаемся на парковке, мне уже хочется выпить чего-нибудь крепкого.

Глядя в лобовое стекло, Мейсон удивленно восклицает: — Подожди. — Он в ужасе смотрит на меня. — Мы же не собираемся туда ехать, верно?

— А что, ты самовоспламенишься, если на тебя упадет тень креста?

— Ты никогда ничего не говорила о посещении церкви! Я не хожу в церковь!

Дик, сидящий за рулем, кашляет. Это подозрительно похоже на сдавленный смех.

Я сохраняю спокойствие перед лицом надвигающегося срыва Мейсона.

— Церковь – это не место для развлечений. И не спортивное мероприятие. Люди ходят на мессу, чтобы развивать в себе здоровую духовность, благодарить за многочисленные жизненные блага, общаться с ближними и молиться Богу.

Он категорически заявляет: — Я не верю в Бога.

— Не хочу тебя огорчать, Эгозилла, но Бог не такой, как Динь-Динь. Ему не нужно, чтобы ты в него верил, чтобы существовать. А теперь вылезай из машины и следуй за мной.

Я открываю дверь и выхожу, затем оборачиваюсь и смотрю на Мейсона, который сверлит меня ледяным взглядом. Я улыбаюсь.

— Если тебе от этого станет легче, мы пойдем на бранч после службы, и ты сможешь накричать на меня за мягкий бекон, рассказывая, как сильно ты его ненавидишь.

Он морщится.

— А что, если кто-нибудь меня увидит?

Я сухо произношу: — Да, было бы ужасно, если бы кто-то увидел тебя на церковной службе. Я уверена, что после такого твоя репутация уже никогда не восстановится.

Хотя я и сказала это с сарказмом, упоминание о его репутации возымело эффект. Покачав головой, Мейсон что-то бормочет себе под нос. Затем выскакивает из машины, как будто она его выплюнула, и, не оглядываясь, направляется ко входу.

Ну вот, опять.

Я кричу: — О, Мейсон?

Он замирает на месте, проводит руками по лицу, а затем разворачивается и идет обратно ко мне.

— Прости, — грубо говорит он, подходя ко мне. — Привычка.