Ничто хорошее не длится долго.

Я смотрю сквозь окна на солнечное весеннее утро.

— Напомни мне еще раз, почему я должен идти на эту встречу?

— Потому что от тебя уже отказались две другие компании, которые занимаются сватовством, а нам нужно, чтобы ты определился к началу сезона.

Определился – значит, женился.

Пристрелите меня.

— Я не хочу жениться.

— Фу-фу-фу.

Я ворчу: — Знаешь, это очень бесчеловечно. Я не какой-нибудь кусок мяса без чувств.

Дик хохочет. Придурок.

— Я говорю серьезно!

— Заткнись, Мейсон. Если бы ты мог сам выбрать хорошую девушку, мы бы не оказались в такой ситуации. Но твой вкус в женщинах становится все хуже и хуже, и будь я проклят, если позволю какой-то неграмотной, меркантильной бабе с татуировкой на лице, чей бывший муж приходится ей кровным родственником, вцепиться в тебя когтями. Мы найдем тебе хорошую девушку из хорошей семьи, с которой ты сможешь остепениться и зажить хорошей жизнью.

Хорошая – самое отвратительное слово из семи букв. Оно в разы хуже, чем мат.

Я бормочу: — Мне не нужна хорошая девушка. — Я ее и не заслуживаю.

— Ну ты даешь, Шерлок! Поэтому мы и обратились к свахе! Слушай, мы уже на месте. Просто молчи, а я обо всем позабочусь. Постарайся выглядеть серьезным.

— Серьезным?

— Искренним. Как будто тебе это нравится.

— Да, я знаю, что означает это слово. Но ты видел мое лицо? — Я указываю на него. — По умолчанию установлено «Пошел ты», на максимальной громкости!

Дик заезжает на парковку перед офисным зданием, которое было перестроено из викторианского особняка. Оно такое милое, выкрашено в бледно-розовый цвет с желтой отделкой. Множество изящных розовых кустов обрамляют белый штакетник, которым оно окружено.

Я бы не удивился, если бы Бэмби и Золушка выскочили через парадную дверь. Это место выглядит так, словно Уолта Диснея стошнило прямо на него.

Табличка в форме сердца у входа гласит: «Идеальные пары». Потому что вы заслуживаете своего «долго и счастливо»!

Боже милостивый. Я попал в ад.

Дик глушит двигатель и поворачивается ко мне с серьезным выражением лица.

— Мейсон, я не позволю тебе самоуничтожиться. Пока я твой агент, я этого не допущу. Ты меня слышишь?

— Давай посчитаем. Во-первых, у меня не заложены уши. Во-вторых, ты кричишь в тридцати сантиметрах от моего лица. В-третьих, я тебя слышу.

— Хорошо. Теперь, если ты просто позволишь мне говорить, когда мы войдем туда, все будет в порядке.

Я изучаю его грубое лицо. Он выглядит взволнованным, что странно. Обычно Дик спокоен, как деревянная доска.

— Что тебя так взбудоражило перед этой встречей? Владелица – тот еще кошмар?

— Полная противоположность кошмару. Она милая, ясно? Одна из тех южанок. Настоящая леди.

Я представляю себе старушку в жемчугах с фосфоресцирующими белыми зубными протезами, в соломенной шляпе с пластиковыми цветами на полях, и чувствую укол тоски по ирландскому пабу, мимо которого мы проезжали по пути сюда.

Дик говорит: — Ей не понравится, если ты будешь ругаться или… — он раздраженно машет на меня рукой, — вести себя как обычно, как будто у тебя запор.

— Извини, конечно, но у меня очень регулярный стул.

— Ты знаешь, о чем я! Веди себя прилично!

Поскольку Дик нервничает, я тоже начинаю нервничать. Эмпатия – одна из многих черт, которые я ненавижу в себе. Если бы я мог просто не обращать внимания на чувства других людей, жизнь была бы намного проще. Но я как эмоциональная губка. Все это дерьмо впитывается в меня.

Это одна из причин, по которой я так много пью. Алкоголь помогает мне не чувствовать.

Пара больших сисек в моих руках тоже не помешает.

Дик распахивает водительскую дверь и бросает на меня последний предупреждающий взгляд, прежде чем выйти из машины. Я смотрю, как он поднимается по ступенькам портала в ад, искусно замаскированного под офис свахи, пока он не оборачивается и нетерпеливо не машет мне, приглашая присоединиться к нему.

Тяжело вздохнув, я выхожу из «Мерса» навстречу прекрасному утру.

Атланта в мае – одно из самых красивых мест, которые я только могу себе представить. Щебечут птицы. Цветут цветы. Небо ослепительно-голубое.

И вот я здесь, двадцативосьмилетний мужчина, который настолько облажался, что его агент думает, будто, если он найдет ему идеальную жену, это спасет его от самого себя.

Я соглашаюсь на это только потому, что у меня не хватает духу сказать ему, что мой корабль уже отплыл.

И даже, блядь, затонул.

Мы заходим в здание через главный вход и попадаем в приемную, где мне приходится сдерживаться, чтобы не выбежать обратно.

Все розовое. Абсолютно все. Стены, ковер, диван и стулья. Это как оказаться внутри бутылочки с Pepto-Bismol¹.

В ужасе оглядываясь по сторонам, я говорю: — Что. Это. За. Хуйня.

Дик шипит: — Это романтично! А теперь заткнись, черт возьми! — Натянув фальшивую улыбку, он подходит к стойке, за которой в кресле дремлет крупная женщина с кудрявыми рыжими волосами. Ее глаза закрыты, и она тихо посапывает.

Под «тихо» я подразумеваю «как бензопила». Я слышал, как бунты проходили тише.

Дику приходится несколько раз откашляться, чтобы его услышали сквозь шум, и только тогда Спящая красавица резко просыпается.

И кричит.

Я говорю: — Прекрасно понимаю, что вы чувствуете, леди.

Затем все происходит как в замедленной съемке.

Дверь на другой стороне комнаты распахивается. Через нее выходит молодая женщина. Она стройная и миниатюрная, ростом чуть больше ста пятидесяти сантиметров, и одета скромно, как библиотекарь.

В бежевой юбке ниже колен. Простая белая блузка застегнута до самой шеи. На носу у нее изящные очки в золотой оправе. Ее темные волосы собраны сзади в аккуратный пучок.

На женщине нет никаких украшений. Из макияжа – только помада.

Того же ужасного розового оттенка, что и стены.

Она смотрит на женщину, которая закричала. Потом на Дика. Затем поворачивает голову, смотрит на меня.

И улыбается.

Я чувствую эту улыбку до самого темного уголка моей души, где никогда не светит свет и где я держу всех монстров взаперти.

Женщина улыбается всем телом. Всем своим существом, как будто она сама – проводник света, и все хорошее и чистое во Вселенной проходит через нее, направляясь ко мне, где оно окружает меня и омывает золотыми лучами солнца, такими теплыми и ласковыми, что я едва сдерживаю слезы.

Я стою ошеломленный, глупо пялясь на нее, пока она не заговаривает.

Мелодичным голосом библиотекарь произносит: — Привет.

Вот и все. Одно слово. Простое, обычное, повседневное слово, которое я слышал миллион раз, но только не этим голосом, не этими губами, накрашенными отвратительной розовой помадой.

В ответ я могу сказать только другое простое слово.

БЛЯДЬ.

Помните, я говорил, что у меня есть одна мысль? Вот она:

Впервые в жизни это слово даже близко не описывает то, что я почувствовал, когда впервые увидел Мэдди МакРэй.

К сожалению, я все тот же. Угадайте, что произошло дальше.

Спойлер: я все испортил.

МЭДДИ

У меня никогда не было раньше опыта выхода из тела, но сегодня день открытий.

Я впервые встречаюсь с печально известным Мейсоном Спарком.

Впервые вижу пятидесятый размер ноги в реальной жизни.

Впервые захотелось совершить убийство.

И вот я смотрю на себя сверху, с потолка, куда в ужасе сбежала моя душа, пока внизу разворачивалась эта ужасная, но в то же время странно притягательная сцена, похожая на аварию, которую ты проезжаешь по шоссе и знаешь, что делать этого не стоит, но все равно притормаживаешь, чтобы посмотреть на кровь и изуродованные тела.

По крайней мере, отсюда, сверху, мои волосы выглядят хорошо.

Чего не скажешь о моем новом клиенте, у которого, похоже, на голове гнездо свирепого готического дикобраза. «Всклокоченные волосы» – это еще мягко сказано. Такое ощущение, что его любимый способ укладки – засунуть голову в блендер и включить режим пюре.