Я думаю о его жене, страстной итало-американке, с которой он прожил в браке около ста лет.

— Это то, что вы нашли в Карле?

— Ты шутишь? Эта женщина при каждом удобном случае говорит мне, что она лучше меня. Я даже пописать не могу без того, чтобы она не начала кричать, что я всегда оставляю сиденье поднятым и писаю повсюду, а ей следовало выйти замуж за Джо Скалиа, как говорила ее мать.

— Вы когда-нибудь спрашивал ее, почему она этого не сделала?

Тренер снова смеется, только на этот раз теплее.

— Потому что Джо Скалиа не заставлял покалывать ее женские штучки, вот почему.

Я морщусь.

— Я уже чувствую, что этот разговор меня травмирует.

— Я хочу сказать, что вся эта ерунда про то, что ты недостаточно хорош, – это просто чушь.

Я продолжаю смотреть на свои руки. Мой голос становится тише.

— Да, только это не так. Вы знаете мою историю.

Тренер перестает расхаживать взад-вперед. Я знаю, что он смотрит на меня, но не поднимаю глаз. От стыда у меня краснеют уши.

Затем он снова садится за свой стол и закидывает ноги на столешницу.

— Так вот в чем дело, сынок? В твоем прошлом?

— То, что прошло, – это пролог.

Кажется, его раздражает, что я цитирую Шекспира.

— Нет, прошлое – это просто прошлое. Я тебе не чертов психотерапевт, сынок, но позволь дать тебе совет, который я заработал за долгие годы жизни.

Я поднимаю взгляд и вижу, что он смотрит прямо на меня своими голубыми глазами, острыми, как сосульки.

— Не позволяй худшему, что с тобой случилось, стать мерилом твоего самоуважения. Не давай плохим людям возможности снова причинить тебе боль, считая, что ты заслужил то, что они сделали. Ты этого не заслужил. Ты был всего лишь ребенком. Жизнь иногда может быть ужасной, но она останется ужасной только в том случае, если ты позволишь ей. Сделай себе одолжение и отпусти прошлое. Единственное, что ты получишь, цепляясь за него, – это то, что у тебя уже есть. Гнев. Депрессию. Одиночество. Неужели ты хочешь прожить так следующие пятьдесят лет своей жизни?

«Пока ты не научишься открывать свое сердце, ты всегда будешь так же одинок, как и сейчас».

Вспоминая слова Мэдди в день нашей встречи, я несколько раз сглатываю, чтобы избавиться от комка в горле.

— Я не знаю, как отпустить это. Я не знаю, как двигаться дальше.

— Знаешь.

Когда я молча смотрю на него, тренер произносит: — Ты не можешь изменить прошлое, но будущее в твоих руках. Так сделай его лучше. Напиши себе новую историю.

— Но как?

Его голос становится мягче.

— Будь тем мужчиной, который, по твоему мнению, достоин ее.

Эти слова поражают меня, как граната.

Я сижу как громом пораженный, смотрю на тренера и пытаюсь моргать как можно быстрее, чтобы слезы, скапливающиеся в глазах, испарились и ему не пришлось бы беспокоиться о том, что я буду изображать Кенни Джи во время наших предматчевых встреч.

Тренер сжаливается надо мной. Он снова становится суровым и грубым, как обычно, и, махнув большим пальцем в сторону двери, отпускает меня.

— А теперь уноси свою задницу отсюда. И возьми себя в руки, прежде чем пойдешь в раздевалку и увидишься со своими товарищами по команде. Ты выглядишь так, словно те пришельцы, которые тебя похитили, подвергли тебя анальному зондированию.

— Да, тренер, — отвечаю я хриплым голосом. Я беру свой шлем и встаю. — Спасибо, тренер.

— В любое время, сынок. В любое время.

Прежде чем повернуться, чтобы уйти, я вижу его легкую довольную улыбку.

МЕЙСОН

Я совсем забываю о запланированном звонке Стефани, пока на следующий день в шесть часов не звонит мой телефон.

Я только что вернулся домой с тренировки. Она прошла лучше, чем вчерашняя, но ненамного. На поле я был не в лучшей форме. Я пыхтел и мучился от отдышки, как старик, потому что, как обычно, в межсезонье променял тренировки на вечеринки.

Да и мне уже не восемнадцать.

Что еще хуже, я никогда не осознавал, насколько мои товарищи по команде мне не доверяют, но теперь, когда я обратил на это внимание, это стало болезненно очевидно. Когда я подошел к своему ресиверу²¹, чтобы спросить, не могли бы мы обсудить изменение одной из наших стандартных комбинаций, он вздрогнул, обернувшись и увидев меня.

Вздрогнул. Как будто у меня в руке был пистолет.

Ладно, откровенно говоря, у нас возможно, в прошлом были одна или две небольшие размолвки, которые переросли в драку.

Похоже, в этом сезоне мне предстоит построить несколько мостов. Я бы даже сказал целую кучу.

Или дохуя.

В любом случае, это много.

— Да.

— Алло, Мейсон? Это Стефани Скотт.

Я ничего не понимаю. Стоя в своей большой, гулкой кухне, я совершенно не могу вспомнить это имя.

— Кто?

— Из «Идеальных пар»? Мэдди организовала наш звонок?

О черт. Это.

— Да, — грубо отвечаю я и иду к холодильнику в поисках чего-нибудь съедобного, что еще не покрылось плесенью толщиной в пару сантиметров . — Насчет этого. Послушай, Стефани, мне жаль, но я не думаю, что это хорошая идея.

— Я тоже, — соглашается она теплым голосом. — Учитывая, что наша сваха влюблена в тебя.

Я чуть не роняю трубку.

Когда мой рот снова способен двигаться, я спрашиваю: — Что?

Она смеется.

— Это была и моя первая реакция. Но потом я задумалась и, честно говоря, решила, что это невероятно романтично.

Я стою с открытой дверцей холодильника, и холодный воздух обдувает мои немигающие глаза.

Стефани беспечно продолжает, либо не замечая, либо не придавая значения бомбе, которую она только что сбросила мне на голову.

— Я хочу сказать, что она явно без ума от тебя – ты бы слышал, как она говорит, гейзеры Йеллоустоуна не извергаются так сильно, – но Мэдди подавляет свои чувства, чтобы найти того, в кого, по ее мнению, ты влюбишься. Твое счастье для нее важнее, чем ее собственное!

Она вздыхает.

— О, это просто чудесно.

Я с трудом беру себя в руки и выдавливаю: — Это безумие.

Стефани снова смеется.

Это приятный смех, милый и радостный, не похоже, что она надо мной насмехается. Она действительно в восторге.

И все же я ничего не могу с собой поделать: от этих слов во мне вскипает гнев, а голос звучит так, будто я приказываю казнить своего заклятого врага.

— Это гребаная шутка? Кто тебя на это подбил? Это был Дик? Если это был Дик, я сверну этому старому стервятнику шею и сброшу его с лестницы!

После моей вспышки гнева Стефани теряется. Она бормочет: — Мэдди не шутила насчет твоего вспыльчивого характера.

— Послушай, я не понимаю, что за чертовщина происходит, но я точно знаю, что Мэдди в меня НЕ влюблена.

— О, правда? Как ты можешь быть в этом уверен?

Я захлопываю дверцу холодильника с такой силой, что дребезжат окна на кухне.

— Это нелепо.

Стефани настаивает.

— Ты спрашивал ее, влюблена ли она в тебя?

— Конечно, нет!

— Может, стоит?

У нее такой же язвительный, неодобрительный тон, как у Мэдди, когда та читает мне нотации о хороших манерах. Это сводит меня с ума.

Особенно если учесть, что я бы предпочел, чтобы мне читала нотации сама Мэдди. Даже после нескольких дней разлуки я скучаю по ее голосу.

— Я никого не спрашиваю, влюблены ли они в меня, ясно? Боже, вы, женщины, просто чокнутые, понимаешь?

— Ах да. Аргумент про «сумасшествие». Всякий раз, когда женщина говорит мужчине что-то, что выводит его из себя, нас называют психически неуравновешенными. Ты хоть представляешь, насколько это снисходительно?

Ее неодобрительный тон стал еще более резким. Теперь Стефани говорит как нетерпимая пожилая тетушка, осуждающая однополые браки.

Мне хочется рвать на себе волосы обеими руками, но для этого мне придется положить телефон.

Так что вместо этого я стою посреди кухни, издаю волчий вой и надеюсь, что мое сердце не разорвется и не убьет меня раньше, чем я успею позвонить Дику и наорать на него за то, что он натравил на меня этого добермана.