Спойлер: это не работает.

***

Тренировка – это катастрофа.

Я не могу перестать думать о Мэдди. Каждый раз, когда я назначаю розыгрыш или делаю пас, она возникает у меня в голове. Она ругает меня, когда я кричу на игрока, не поймавшего мяч. Закатывает глаза, когда я ругаюсь из-за неудачного розыгрыша. К тому времени, как тренировка заканчивается и я направляюсь на встречу с тренером, я уже целый день выслушиваю нотации о своем характере, спортивном поведении и лидерских качествах, которых, по ее мнению, мне не хватает.

Это особый вид кошмара – когда мисс Благовоспитанность живет у тебя в голове.

Особенно когда все, чего ты хочешь, – это поцеловать эту мисс Благовоспитанность снова.

И снова.

И снова.

— Присаживайся, Мейсон.

Потный, все еще в тренировочной форме, я сижу напротив старого, потрепанного металлического стола тренера в его новом и современном кабинете в нашем тренировочном центре.

Я знаю, что он не выбрасывает этот дурацкий стол, потому что суеверен. Это тот самый стол, за которым он впервые выиграл Суперкубок в качестве тренера «Giants» двенадцать лет назад.

Затем, когда мы стали чемпионами Лиги конференций в мой первый год в команде и каждый последующий год, тренер практически боготворил эту вещь.

Люди и их ментальные барьеры.

Он слишком стар, чтобы до сих пор верить в удачу.

По крайней мере, на неудачу можно положиться. Эта стерва никогда тебя не подведет.

Я кладу шлем на пол рядом со своим стулом и встречаюсь взглядом с тренером.

— Можете ничего не говорить. Я знаю, что облажался.

Тренер откидывается на спинку кресла и складывает руки на животе. Лысый и худой как щепка, с пронзительными голубыми глазами и сильно загоревшей кожей, которая задубела от многолетнего пребывания на солнце и криков с боковой линии.

— Да. Ты облажался. По полной. Ты не в форме и не можешь сосредоточиться. И целился ты никудышно. Я думал, ты попадешь в мальчика с ведром, когда в первом же розыгрыше сделал этот дурацкий пас на тридцать ярдов мимо принимающего. Бедняга чуть не наложил в штаны.

Его голубые глаза делают свое дело и пронизывают меня насквозь.

— И ты не следовал собственным указаниям. Ты говорил, что мы будем делать это, а в итоге сам делал совсем другое. Вся команда целый день бегала в полной растерянности. Это было похоже на матч для слабоумных.

— Ага.

Тренер, похоже, удивлен, что я с ним не спорю. Этот человек видел, как у меня взрывалась голова каждый раз, когда меня критиковали в течение последних шести лет, так что я не могу его винить.

— Значит, мы с тобой на одной волне? — говорит он, глядя на меня. — Это впервые.

Обычно в такой ситуации я бы очень разозлился и воспринял все, что он сказал, как вызов. Как оскорбление.

А сейчас я просто впадаю в уныние.

Жизнь была намного проще, пока мне не нужно было думать о ком-то другом.

Я тяжело вздыхаю и провожу рукой по взмокшим волосам. Затем встречаюсь с настороженным взглядом тренера и готовлюсь к худшему.

— Я, э-э… — Блядь. — Думаю, мне стоит извиниться за свое поведение в прошлом.

Если бы я не знал наверняка, то подумал бы, что тренер вот-вот вскочит со своего кресла.

Он прищуривает глаза.

— Что?

Вот каким придурком я был.

Я даже не могу извиниться, чтобы тренер не подумал, что оглох.

— Я сказал, что должен перед вами извиниться. Точка.

В кабинете тренера повисает долгая напряженная тишина. Он смотрит на меня так, будто никогда в жизни меня не видел. Затем он говорит: — Ты когда-нибудь смотрел фильм «Вторжение похитителей тел»?

Вздыхая, я смотрю в потолок.

— Меня не подменили роботом.

— Ты уверен? Потому что ты говоришь как пришелец.

— Я не пришелец.

Тренер не выглядит убежденным.

— Если ты не пришелец, ответь мне вот на какой вопрос: что самое важное в жизни? Деньги, секс, слава, семья или способность управлять пространственно-временным континуумом?

Я машинально отвечаю: — Любовь.

Он приподнимает брови.

— Этого не было в вариантах ответа.

Я хмурюсь, вспоминая.

— Не было?

— Нет. И теперь я точно знаю, что ты пришелец, потому что Мейсон Спарк, которого я знаю, никогда бы не позволил этому слову из шести букв сорваться с его губ.

Боже. Что, черт возьми, со мной не так? Пошути, идиот.

— Да. Извините. Я все еще привыкаю к этому телу. — Я растягиваю губы в попытке улыбнуться.

Тренер видит мою странную улыбку, приходит в ярость и кричит: — Ты принимаешь наркотики?

— Окситоцин считается?

— Да! — рычит он, вскакивая с кресла и ударяя кулаком по своему видавшему виды металлическому столу. — Отправляйся на реабилитацию, сынок! Нам нужно выиграть Суперкубок!

— Окситоцин – это гормон объятий, тренер. Мне не нужна реабилитация.

Тренер резко опускается на свое место и смотрит на меня.

— Ты только что сказал «объятия»?

— Ага.

— О чем, ради всего святого, ты говоришь?

Со стоном я опускаю голову на руки и упираюсь локтями в колени.

— Я даже не знаю. Я совсем спятил и понятия не имею, что делаю.

После долгого молчания тренер произносит: — Все дело в женщине, не так ли?

— Женщине? Она больше похожа на Чингисхана этикета. Тони Сопрано манер. — Думая о Мэдди, я тоскливо вздыхаю. — Багси Сигел²⁰ настоящей любви.

— Она что, также Майкл Корлеоне в вопросах обрезания? Потому что ты говоришь так, будто у тебя яйца отрезали.

— Обрезание делают для крайней плоти, а не для яиц.

— Этот разговор – обрезание для моего мозга.

Я поднимаю голову и смотрю на него. Должно быть, я выгляжу очень жалко, потому что тренер произносит: — Ого.

— Да.

Через некоторое время он говорит: — Ну, не все так плохо, раз она заставила тебя извиниться за твое поведение в прошлом. — Его лицо мрачнеет. — Хотя это довольно большое полотно, которое не закрасить одним маленьким извинением. Возможно, тебе стоит купить мне цветов и прислать коробку шоколадных конфет.

— Дайте мне передохнуть, ладно?

— Чего ты от меня хочешь, сынок? Ты приходишь как мешок с раздавленными задницами, не в форме, рассеянный и несешь какую-то чушь про древних императоров, криминальных авторитетов и настоящую любовь. Я даже не знаю, с чего начать.

— Вы можете начать с объяснения, что такое, черт возьми, мешок с раздавленными задницами.

Раздраженный, тренер машет рукой в воздухе.

— Это старый военный термин. Он означает что-то действительно плохое, чего ты не хочешь видеть. Хуже может быть только мешок с раздавленными задницами, а ты уже почти у цели.

— Я знаю, — безнадежно произношу я.

— Так эта женщина забеременела от тебя или как?

— Нет! Боже, нет. Ничего подобного. — добавляю я застенчиво. — У нас даже нет.… ну знаете.

Тренер поднимает брови, отчего морщинки на его лбу множатся, как кролики.

— Ты шутишь.

— Нет.

— Ты хочешь сказать, что так завелся из-за бабы, с которой даже не спал?

Мы некоторое время смотрим друг на друга. Потом я говорю: — Это плохо, да?

— Держу пари на свою задницу, что это плохо, сынок! Если ты когда-нибудь увидишь ее обнаженной, то, скорее всего, расплачешься! Ты начнешь слушать Кенни Джи, смотреть Эллен Дедженерес и носить рубашки с рюшами из макробиотической конопли!

— Я люблю Эллен, — оправдываюсь я.

Он кричит: — Скажи еще раз слово «любовь», и я заставлю тебя пробежать сто чертовых кругов по полю!

Тренер встает, уперев руки в бока, и начинает возбужденно расхаживать за своим столом.

— Хорошо. Расскажи мне об этом твоем любовном гангстере. В чем дело?

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на свои руки. Руки, которые всего несколько дней назад обнимали прекрасную головку Мэдди, пока я целовал ее.

— Дело в том, что она слишком хороша для меня.

Тренер заливисто смеется.

— Каждая женщина слишком хороша для каждого мужчины, идиот. Тебе просто нужно найти ту, которая не будет слишком сильно тобой помыкать.