Затем, откусив кусочек пирога с орехами пекан, Делайла говорит: — Может быть, она дома и просто не берет трубку.

Все прекращают спорить и смотрят друг на друга.

Я выкрикиваю: — Иисус, Мария и Иосиф, казалось бы, у двенадцати женщин должна быть хоть половина мозга на всех!

Со скоростью черепашьего стада мы вскакиваем и выбегаем на улицу. Когда мы подъезжаем к дому Мэдди, я резко торможу у обочины. В доме горит свет. Шторы на окнах распахнуты.

А Мэдди пылесосит ковер в гостиной, как будто сейчас полдень, а не середина ночи.

Шарлотта произносит: — Ну, это уже облегчение!

— Пока сильно не радуйся, — говорю я, наблюдая за племянницей через окно. — Все выглядит хуже, чем я думала.

— Но она дома и в безопасности, Уолдин.

Делайла резюмирует серьезность ситуации несколькими простыми словами: — Она занимается уборкой.

Затем наступает тишина, потому что мы все знаем, что это значит.

МЭДДИ

Я думаю, что это стук у меня в голове, пока не поднимаю глаза и не вижу тетушку Уолдин за окном гостиной, которая стучит по стеклу. Она вся в белом, как и одиннадцать женщин, собравшихся вокруг нее.

О нет. Сейчас совсем не время для визита Сестринства странствующей спиритической доски.

Я неохотно выключаю пылесос и иду к входной двери. Когда открываю ее, оказывается, что все уже переместились на крыльцо и толпятся у входа с рвением миссионеров, желающих узнать о состоянии моей души.

Я настороженно говорю: — Привет?

— Дитя мое! — в панике восклицает моя тетя. — Что случилось?

Я спокойно произношу: — Ничего не случилось. Я поужинала с Мейсоном, а теперь убираюсь. Кто-нибудь хочет чая.

Женщины понимающе смотрят друг на друга, перекидываясь взглядами, как мячиками для пинг-понга.

Затем, приглушенными голосами и медленными движениями, как это делают медсестры с пациентами психиатрических клиник, они разворачивают меня и подводят к кухонному столу, где помогают мне сесть на стул.

Я наблюдаю за тем, как они смотрят на открытые шкафы – все еще пустые, высыхающие после того, как я вымыла полки и дверцы горячей водой с уксусом, – на беспорядочное нагромождение банок, коробок и консерв, которые я вытащила из кладовой и шкафов и которые нужно протереть от пыли и расставить по алфавиту, прежде чем убрать обратно, и на стопки фарфора, который я уже вымыла вручную и разложила на кухонном столе в ожидании возвращения на обеденный стол.

После того как я отполирую дерево и протру стекло.

И заново застелю полки свежей бумагой.

Я говорю: — Пожалуйста, ничего не трогайте. У меня все продумано. А вместо чая я могу предложить виски, если хотите.

У меня в шкафу уже много лет стоит нераспечатанная бутылка виски. Я купила ее только для гостей, потому что сама терпеть не могу этот напиток. Сейчас мне кажется крайне важным выкинуть эту бутылку из дома. Она просто стоит на столе и насмехается надо мной, напоминая о Мейсоне.

«Ты ведь на самом деле не пьешь виски, Пинк?»

Может ли вас преследовать дух того, кто еще жив?

Я не осознаю, что произнесла это вслух, пока тетушка Уолдин не садится на стул рядом со мной и не берет мои руки в свои. Очень серьезным голосом она говорит: — Есть люди, которые могут проецировать свое астральное тело на большие расстояния. Так что ответ – да.

Все на моей кухне торжественно кивают. Интересно, не спрятаны ли где-нибудь камеры и не стану ли я скоро звездой реалити-шоу.

— Это полезная информация. Итак, как вы видите, я очень занята. Может быть, мы можем перенести интервенцию или что там еще на другое время? Например, никогда?

— Пылесос подождет, дитя мое. Что тебе нужно прямо сейчас, так это выговориться.

— Выговориться? — с подозрением спрашиваю я.

— Да. Рассказать о твоей эмоциональной реакции на встречу с этим твоим татуированным красавчиком.

Группа снова кивает. Одна из дам хихикает.

— О, татуированным красавчиком.

Это абсурд.

— Он не «мой». Он просто клиент. И я ценю вашу заботу, но, как видите, со мной все в порядке.

— В порядке? — спрашивает Мэй, стоя позади Уолдин. Она пристально смотрит на меня. — Дорогая, твоя энергия была настолько разрушительной, что чуть не вывела из строя новую пломбу в моем зубе. Ты не в порядке.

— Ах. Моя энергия. Теперь все встало на свои места.

Игнорируя мой сарказм, Уолдин поворачивается к группе.

— У кого-нибудь есть шалфей? Нам нужно проветрить это место.

— Это не Калифорния, — строго говорю я. — Никто не будет поджигать сушеные травы на моей кухне. Разве вы не видите, что я только что вымыла полы?

— Да, — говорит Делайла. — И в действительности тебе стоит сделать это в последнюю очередь, после того как закончишь с остальной уборкой.

Когда все остальные женщины бросают на нее недовольные взгляды, Делайла смущается.

— Извините.

— А теперь послушай меня, — говорит моя тетя, поворачиваясь ко мне. — Я знаю, что твой психотерапевт сказал, что тебе будет полезнее поговорить о своих чувствах, чем заниматься всей этой ерундой с уборкой. И мы не уйдем, пока ты не выговоришься. Не так ли, дамы?

Они хором отвечают что-то вроде: — Мы останемся здесь, пока не надоедим тебе до смерти. — Жар начинает подниматься у меня по шее.

— Мои чувства? Ну, раз уж вы спросили… сейчас я чувствую себя загнанной в угол.

— Ладно, хорошо. А что было до этого?

— А до этого я не чувствовала себя загнанной в угол.

— Продолжай, — подбадривает меня тетушка Уолдин, кивая с таким сочувствием, что я начинаю злиться.

— Я просто была здесь, занималась своими делами, убиралась в доме. Потому что тут было грязно. Тут был полный бардак!

Я вижу, как все с сомнением поглядывают на мои сверкающие шкафы и блестящий пол, и у меня сжимается сердце.

— Это правда, — настаиваю я, и мой голос становится громче. — Я должна держать все под контролем. Вы даже не представляете, сколько грязи может накопиться, если не быть бдительной. Нужно всегда быть бдительной, иначе все развалится!

Одновременно с жаром, ползущим вверх по моей шее, у меня начинают дрожать руки и бешено колотиться сердце. Кажется, что комната сжимается вокруг меня.

— Я не могу допустить, чтобы все развалилось. Я должна сохранить все как есть. Сохранить все… как есть.

Я вся вспотела. Тяжело дышу.

И впадаю в панику.

Взяв мои руки в свои, тетушка Уолдин смотрит мне в глаза.

— Иногда единственный способ сохранить самообладание – это позволить всему остальному развалиться. А теперь расскажи мне, что между тобой и Мейсоном произошло.

Наступает долгая, напряженная пауза, во время которой все смотрят на меня, и я слышу только свое учащенное поверхностное дыхание. Внутри меня нарастает напряжение. В груди, в венах, в голове. Я чувствую себя воздушным шариком, который надули до предела. Плотиной, за которой бушует река.

Затем плотина прорывается, и я начинаю плакать.

— Я поцеловала его! — рыдаю я, роняя голову на наши соединенные руки. — Я поцеловала его, а он поцеловал меня в ответ, и это было чудесно и ужасно одновременно, потому что мы совсем не похожи, и он – самый невыносимый человек на планете, он не слушает, что я говорю, и считает меня библиотекарем, а до этого он ушел с обеда, чтобы заняться сексом с какой-то женщиной, и это было БОЛЬНО, а Бобби – единственный мужчина, который когда-либо хотел на мне жениться, а Мейсон не верит в любовь, и все это – большая глупая катастрофа, и теперь мне нужно найти этому идиоту жену!

— Ну-ну, — приговаривает тетя, поглаживая меня по волосам. — Выпусти это, дитя мое, просто выпусти.

Она дает мне немного поплакать, а потом говорит: — Но ты ошибаешься, думая, что он не верит в любовь.

Я поднимаю голову и смотрю на тетю сквозь слезы.

— Это тебе твой волшебный хрустальный шар сказал?

Она отчитывает меня: — Не смей дерзить мне, Мэдисон МакРэй.