— Все в порядке. У меня тоже есть несколько вредных привычек.

Удивленный, он поднимает брови.

— О да? Назови хоть одну.

Я знаю, что не могу рассказать ему о своей безнадежной зависимости от коллекционирования памятных вещей, связанных с Гарри Поттером, или о том, что я не могу съесть пакетик M&M’s, не рассортировав драже по цветам и не пересчитав их, или о том, что все продукты в моей кладовой должны быть выстроены идеальными рядами по размеру и цвету, а все этикетки должны быть обращены наружу, иначе я не смогу уснуть, потому что Мейсон будет безжалостно меня дразнить.

Поэтому я решаюсь на что-то менее масштабное.

— «Netflix». Я заядлый зритель.

На его лице появляется нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Глядя на меня сверху вниз полузакрытыми глазами, он говорит: — Конечно, как же еще ты могла бы проводить все эти одинокие ночи в воздержании со своими кошками?

Ой.

Я вздергиваю подбородок и фыркаю.

— Ты и вполовину не такой забавный, как тебе кажется. И, кстати, я никогда не говорила, что соблюдаю целибат. — Я проплываю мимо него и направляюсь к ступеням церкви, где уже собралась небольшая толпа в ожидании начала службы.

Среди них тетушка Уолдин в своем лучшем воскресном наряде. Она замечает меня и машет рукой, отчего страусиные перья на ее широкополой шляпе-дерби колышутся.

В несколько широких шагов Мейсон догоняет меня.

— Почему ты можешь уйти от меня, а я не могу?

— Я удивлена, что за все время твоего обширного опыта общения с женщинами ты так и не понял, что оскорбления вызывают у нас раздражение. А если ты еще и грубишь, то мы не обязаны оставаться рядом с тобой даже на несколько секунд.

— Эй, это ты сказала, что ни с кем не занимаешься сексом. Мне неприятно тебе это сообщать, но это и есть определение целибата.

Гр-р-р. Самодовольный ублюдок. Его ухмылка говорит мне о том, как сильно ему нравится отвечать мне тем же.

— Спасибо за столь познавательное пояснение. А теперь, пожалуйста, давай сменим тему.

— Нет. На самом деле, если ты собираешься быть моим коучем по взаимоотношениям, я считаю, что честность и открытость должны быть обоюдными.

Я резко останавливаюсь и смотрю на Мейсона.

— Помнишь, когда ты пришел в мой офис, и я сказала тебе, что моя личная жизнь – это мое личное дело?

— Да?

— Это утверждение все еще в силе.

— Как я могу чувствовать себя комфортно, рассказывая тебе все о себе, если ты не делаешь того же?

Я понимаю, что мы снова смотрим друг на друга немигающим взглядом, и беру паузу, чтобы собраться с мыслями. Было бы непростительно, если бы я ударила его сумочкой по голове. К тому же мне нравится эта сумочка, а его толстая черепушка не выдержала бы такого удара.

Возможно, логика сработает лучше, чем насилие.

— Твой психотерапевт не делится с тобой всей информацией, верно?

Его голос понижается.

— Я тоже не всем с ней делюсь.

Я хмуро смотрю на него.

— Почему? Разве не в этом весь смысл терапии?

— Потому что я ей не доверяю, — следует мгновенный ответ.

— Тогда, возможно, тебе следует найти нового психотерапевта.

— Мне не нужен новый психотерапевт. У меня есть ты.

От этого заявления у меня такое чувство, будто что-то большое ударилось меня в солнечное сплетение.

— Сваха не может заменить лицензированного психотерапевта. Я этим не занимаюсь.

В голосе Мейсона слышится вызов.

— У тебя есть диплом в области консультирования по вопросам брака и семьи.

— Откуда ты это знаешь? — спрашиваю я.

— Я заглянул на сайт твоей фирмы. Твоя биография была довольно подробной.

Он искал обо мне информацию? Я не знаю, что и думать.

— Надеюсь, ты не ожидаешь, что я буду тебе оказывать услуги психоанализа, Мейсон.

Его взгляд опускается на мои губы. Он упрекает меня: — Да ладно тебе. Ты же уже это сделала.

Взволнованная тем, как он смотрит на мои губы, я отвечаю слишком резко.

— Что ты имеешь в виду?

Когда Мейсон поднимает ресницы и его горящий серый взгляд встречается с моим, наши глаза приковываются друг к другу с поразительной силой. Он говорит: — Скажи мне, что ты не считаешь меня эгоистичным придурком без манер, который думает своим членом, а не мозгами.

Мой рот открывается, но я не издаю ни звука.

Он продолжает говорить тем же мягким, упрекающим тоном, не сводя с меня глаз.

— Скажи мне, что ты не считаешь меня поверхностным. Злым. Одиноким. И что ты не думаешь, что уже раскусила меня.

Почему мы вдруг оказались так близко друг к другу? И почему у меня сводит желудок?

Не стоило мне есть тот третий кусочек бекона.

— Конечно, я не думаю, что знаю тебя вдоль и поперек. Мы едва знакомы. Но да, у меня сложилось мнение о тебе, исходя из того, как ты ведешь себя со мной.

Когда его ноздри раздуваются, я говорю: — Точно так же как у тебя сложилось мнение обо мне. Жалкая одинокая женщина с кучей кошек? Это тебе о чем-то говорит?

Мейсон молча смотрит на меня, двигая челюстью.

Встретившись с ним взглядом, я с жаром добавляю: — И если ты хочешь знать правду, я думаю, что ты злишься. Я не буду притворяться, что знаю почему, и не буду спрашивать, потому что это не мое дело. Что касается твоей эгоцентричности, то я не могу ничего сказать по этому поводу, но, поскольку мы говорим о честности, я признаюсь, что считаю любого мужчину, который занимается сексом на каждом свидании и хочет жениться только для того, чтобы спасти свою карьеру, и не верит в любовь, либо поверхностный, либо сильно…

Когда я резко останавливаюсь, Мейсон подходит ближе.

— Какой? — спрашивает он жестким голосом и со сверкающими глазами.

Но я слишком поглощена своим озарением, чтобы ответить.

— Какой, Мэдди? — сердито спрашивает он. — Какое слово ты собиралась сказать?

— Раненый, — шепчу я.

Лицо Мейсона наливается кровью. И как по команде, начинают звонить церковные колокола.

Сквозь стиснутые зубы он говорит: — Хорошо, что ты не стала психотерапевтом. У тебя бы ничего не вышло.

Я сглатываю, потому что это задевает меня. Но я не стану огрызаться в ответ только потому, что он задел мою гордость.

— Если ты пытался оскорбить меня этими словами, то у тебя получилось. Мне жаль, что я тебя обидела. Кроме того, просто для справки: я не считаю, что ты думаешь своим членом, а не мозгами. На самом деле ты кажешься мне человеком, который намного умнее, чем хочет показаться, потому что это не соответствует его образу. Я действительно считаю, что ты немного перегибаешь палку, но и все остальные тоже. Мы просто делаем все, что в наших силах.

На несколько секунд тишина повисает в воздухе. Затем я смотрю на Мейсона и говорю: — А теперь, если ты не возражаешь, я снова уйду, потому что немного расстроена, и мне не хочется выставлять себя на посмешище, расплакавшись перед тобой. Моим клиентом. Если, конечно, после сегодняшнего дня ты все еще будешь таковым.

Я поворачиваюсь и прохожу несколько шагов, но останавливаюсь и оборачиваюсь.

Мейсон неподвижно стоит там, где я его оставила, и смотрит на меня так, словно его ударило током.

Я говорю: — Также для протокола, я надеюсь, что ты по-прежнему будешь моим клиентом. И если это так, я обещаю больше не комментировать твои личные качества. Мне не хочется, чтобы ты думал, будто я тебя осуждаю. Я знаю, что кажусь… педантичной – или как ты сказал чопорной, – но я не бессердечная. Я бы не хотела, чтобы ты думал, будто я считаю себя лучше тебя, потому что это не так.

Я ненавижу себя за то, что мой голос дрогнул на последнем слове.

Поэтому быстро разворачиваюсь и ухожу от Мейсона, направляясь к боковому выходу из церкви, чтобы не столкнуться с толпой у главного входа и с тетушкой Уолдин, которая устроит скандал, если узнает, что я расстроена.

А она бы точно узнала, даже если бы у меня не слезились глаза. Наблюдательность этой женщины сверхъестественна.

Буквально. Она видит ауры и утверждает, что это передается по наследству – во всяком случае, по женской линии семьи – и что моя мать, ее младшая сестра, тоже обладала такими способностями. Тетя также утверждает, что у меня тоже есть способности, только я слишком «подавлена», чтобы показать это, так что весь ее аргумент спорен.