Мейсон смотрит на Бобби в ответ, и над его головой сгущаются тучи.

О боже.

Инстинктивно я встаю между ними и поворачиваюсь лицом к Бобби, а спиной к Мейсону. Я чувствую, как он злится, вижу гнев в глазах Бобби и молюсь, чтобы этот визит не закончился меловым контуром на полу моей кухни.

— Все в порядке. Но сейчас неподходящее время…

— Ты же говорила, что между вами ничего нет, Мэдисон, — обвинительным тоном перебивает Бобби, не сводя глаз с Мейсона. На его лице отражается отвращение, едва заметное, но безошибочно узнаваемое. Его верхняя губа кривится, как будто он почувствовал неприятный запах.

Мейсон тихо произносит: — И я сказал тебе, что будет, если ты снова ее расстроишь. Но если ты забыл, я с радостью тебе покажу.

Я понятия не имею, о чем он говорит, но от тона Мейсона у меня по спине бегут мурашки. На месте Бобби я бы сейчас медленно пятилась, сдерживая крик, а мой сфинктер сжимался бы от страха.

Но если Бобби и задел угрожающий тон Мейсона, он этого не показывает. Не обращая внимания на слова Мейсона, он переводит взгляд на меня.

И выпаливает: — Этот человек – преступник. Ты знала об этом?

Я чувствую, как энергия Мейсона накаляется еще сильнее, но не оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Сохраняя спокойствие, я говорю: — Думаю, тебе пора идти.

— Жестокий преступник, — говорит Бобби. — Я знаю, потому что изучил его прошлое. У меня было плохое предчувствие на его счет, и я оказался прав.

А у меня такое чувство, что ты пускаешь пыль в глаза.

Если бы у Мейсона были судимости, они бы всплыли при проверке его биографии, когда он регистрировался в «Идеальных парах». Это просто позерство. Клевета.

И мне это совсем не нравится.

Я говорю более твердым тоном: — Пожалуйста, уходи. Я не хочу просить тебя еще раз.

Но Бобби неинтересно то, что я хочу сказать. Он слишком заинтересован в том, чтобы настоять на своем.

— Он не рассказал тебе о своем прошлом? Что ж, меня это не удивляет. Я бы тоже не хотел, чтобы женщина, которую я пытаюсь соблазнить, знала, насколько все грязно.

Убийственно мягким тоном Мейсон произносит: — Твои следующие слова могут стать последними, так что подбирай их тщательно.

— Опять угрозы, — усмехается Бобби. — Это все, на что ты способен, да?

— Это была не угроза. Это было обещание.

— Серьезно? Ты собираешься напасть на меня при свидетеле? — Бобби тычет букетом цветов в мою сторону. — Тебе могут сойти с рук угрозы мне наедине, но ты сумасшедший, если думаешь, что Мэдди стала бы лгать полиции от твоего имени. Только тронь меня пальцем, и она им все расскажет.

— Какие угрозы наедине? — требую я, теряя терпение. — О чем ты говоришь?

— Он предупредил меня, чтобы я держался от тебя подальше, — говорит Бобби. — Спроси его.

Я в изумлении оборачиваюсь и смотрю на Мейсона.

— Что? Когда?

Глаза Мейсона вспыхивают от гнева, когда он смотрит на меня сверху вниз, стиснув зубы.

— Все было наоборот. Он предупредил меня, чтобы я держался подальше. — Когда я долго не отвечаю, Мейсон спрашивает: — Ты мне не веришь?

Бобби смеется. Это звучит жестоко.

— С чего бы ей верить тебе – серийному бабнику с репутацией высокомерного задиры, участника драк в барах и пьяницы – а не мне, кого она знает всю жизнь?

Мейсон сглатывает. Все еще глядя на меня, он говорит: — Это правда?

У меня внутри все сжимается, и я медленно произношу: — Минуту назад ты сказал: «Я же говорил тебе, что будет, если ты снова ее расстроишь». Так… что ты ему сказал?

Когда Мейсон замолкает, стиснув зубы, Бобби дает ответ.

— Он сказал, цитирую: «Я сделаю своей личной миссией так сильно тебя избить, что ты больше никогда и никого не сможешь обидеть». Если это не угроза, то я не знаю, что тогда можно назвать угрозой.

Мы с Мейсоном смотрим друг другу в глаза. Я жду, что он будет это отрицать, но он молчит.

— Когда это было? — спрашиваю я.

С торжествующим видом Бобби говорит: — В ресторане. В тот день, когда мы обедали.

Я вспоминаю наш разговор за столом в тот день, когда Бобби вернулся из туалета, и у меня сводит желудок. Я произношу: — В тот день, когда тебе позвонили с предложением перепихнуться.

Мейсон хмурит брови.

— Что? О чем ты говоришь?

— О женщине, которая позвонила тебе, когда вы с Бобби разговаривали возле туалета в «Antonio’s». О женщине, на встречу с которой ты ушел.

Губы Мейсона приоткрываются. Он смотрит на Бобби, потом снова на меня. Затем коротко и тяжело вздыхает, издавая звук, похожий то ли на смех, то ли на недоверие.

— Он сказал тебе, что я ушел, чтобы с кем-то встретиться?

— Ты хочешь сказать, что этого не было?

Наступает долгая, напряженная пауза, во время которой Мейсон просто смотрит на меня, изучая мое лицо. Затем он качает головой, как будто не может в это поверить. Как будто он все это время ошибался.

И с горечью произносит: — Думаешь, если Бобби сказал, что это произошло, значит, так оно и было. Верно, Мэдди?

— Нет, — раздраженно отвечаю я. — Я спрашиваю тебя.

— Почему бы тебе не спросить его? Кажется, у него есть ответы на все вопросы.

— Мейсон, пожалуйста. Просто будь честен со мной!

— Ты хочешь честности, Мэдди? — говорит он хриплым голосом, и его лицо краснеет. — Ладно. Ты ее получишь. — Когда он смотрит на Бобби, на его шее вздуваются вены. — Давай. Расскажи ей, что ты обо мне узнал.

На лице Бобби появляется странное выражение. Я никогда раньше не видела такого выражения на лицах людей и надеюсь, что больше никогда не увижу. Это выражение жадности, безумия и победы. Жаждущий крови взгляд, мрачный и леденящий душу, такой мог бы быть у воина во время битвы, прямо перед тем, как он взмахнет мечом и отрубит голову своему врагу.

Он говорит со злобным ликованием: — Твой новый друг провел два года в исправительном учреждении для несовершеннолетних за нападение при отягчающих обстоятельствах. Он чуть не забил до смерти одного из своих приемных родителей бейсбольной битой.

Несовершеннолетний. Он не был взрослым. Записи были бы засекречены судом.

Они не появились бы при проверке биографических данных.

Я смотрю в красивые, сердитые глаза Мейсона с таким чувством, будто меня столкнули с высокого здания и я падаю в пустоту.

— Когда мужчину нашли, его лицо было так сильно изуродовано, что полиция не смогла его опознать. Он провел три месяца в больнице, борясь за свою жизнь.

Мейсон ничего не говорит в свою защиту. Он просто смотрит на меня.

В его глазах читается прощание.

— До этого твой друг провел почти десять лет в системе. Он побывал в десятках приемных семей. Ни в одной из них он не задерживался надолго. Дрался, воровал, плохо себя вел… никто не мог с ним справиться. Ты с самого начала был проблемой, не так ли, приятель? Дурное семя, прямо с пеленок.

Мейсон не пытается опровергнуть слова Бобби и даже не вздрагивает от жестокости, с которой они произнесены. Он просто смотрит на меня, и его молчание говорит само за себя.

Бобби смеется, увлекаясь темой.

— Да, ты настоящий…

— Заткнись. — Я отрываю взгляд от Мейсона и поворачиваюсь к Бобби.

Он моргает, увидев выражение моего лица. Его смех на мгновение повисает в воздухе, медленно угасая.

— Что прости?

Дрожа от гнева, я говорю: — Я сказала «заткнись». То, что ты сейчас делаешь, отвратительно.

Его щеки краснеют. Он начинает возмущенно бормотать.

— Я… я просто пытаюсь обеспечить твою безопасность! Я думаю только о твоих интересах!

— Чушь собачья. Ты только и думаешь о том, как бы унизить Мейсона у меня на глазах, а я этого не допущу.

Возмущенный тем, что я спорю с ним по этому поводу, Бобби говорит: — Мэдисон!

— Не смей называть меня Мэдисон! — громко говорю я, делая шаг в его сторону. — Знаешь что, Бобби? Я подумываю о том, чтобы позвонить твоему боссу в Вашингтоне и сказать ему, что ты незаконно использовал свою политическую власть, чтобы попытаться дискредитировать честного гражданина – избирателя – из-за романтического соперничества. Как думаешь, что он на это скажет?