После всех этих манёвров мы опаздываем на завтрак на пять минут и пропускаем инструкции — где и как брать еду. Я веду Джека в очередь, ориентируясь на то, что делают остальные, но вскоре выясняется: раздача организована по классам, а очередь его класса ещё не подходила.

— Мне вернуть панкейки? — спрашивает Джек, с тревогой глядя на меня.

Я качаю головой.

— Мы уже здесь. Просто пройдём дальше. Думаю, нас простят, что пошли не по порядку.

Джек кивает, но я вижу, как ему неловко. Он всё время озирается, будто ждет, что остальные дети будут на него злиться за то, что он влез в очередь.

Наконец, мы садимся за стол — и тут я понимаю, что забыл взять столовые приборы.

— Перри, у меня нет ничего пить, — говорит Джек. — Ты взял мне молоко?

То есть я забыл и приборы, и молоко.

— Нет. Посиди здесь, ладно? Я быстро схожу за всем.

Джек кивает, а я спешу назад к столу раздачи и, не дожидаясь очереди, хватаю всё недостающее.

Когда возвращаюсь, вижу, как несколько отцов смеются. Косо смотрю на Джека — он налил на свою тарелку сиропа на порций двенадцать. Она уже полная до краёв. Ещё капля и сироп хлынет на стол.

— Эй, эй, это чересчур, — говорю я, вырывая бутылку сиропа из его рук. Он просто не сможет есть, не залив всё вокруг. Я отодвигаю его тарелку.

— Эй! — возмущается Джек. — Это мои!

— Теперь вот эти твои, — говорю я, пододвигая к нему свою. — Давай попробуем налить сиропа чуть-чуть, ладно?

Он вздыхает и хмурится, но не спорит, пока я мажу панкейки маслом и поливаю сиропом.

— Всё, готово.

Джек смотрит на меня, будто у меня из головы третий глаз вырос.

— А зачем ты намазал их маслом? Я не люблю масло.

Он не любит масло.

— Джек. Ты даже не почувствуешь вкус масла. Просто попробуй кусочек.

— Я не хочу пробовать. Мы с мамой всё время едим панкейки, и она никогда не мажет их маслом. Потому что знает, что я не люблю масло.

Я бросаю взгляд на линию выдачи, которая к этому моменту стала в три раза длиннее. Я не могу пойти и взять ему новые панкейки. Но и снять масло с этих тоже не получится.

— Эй, — говорит отец, сидящий по другую сторону от Джека. Он поднимает пустую тарелку, которую достал из-под своей. — Можно, я помогу?

Я развожу руками.

— Пожалуйста. Мне помощь точно не помешает.

Мужчина аккуратно вилкой вытаскивает из «сиропного супа» панкейки Джека и перекладывает их на чистую тарелку.

— Держи, малыш, — говорит он, меняя тарелку. — Панкейки без масла.

Он делает это так легко. Я пытаюсь взять себя в руки. Всё просто. Это всего лишь завтрак. Просто панкейки. Нужно дышать.

— Давайте, я заберу это, — говорю, беря тарелку с сиропом. Папа-спасатель передаёт мне её, и я иду к мусорке в углу.

И почти дохожу. Почти — до тех пор, пока какой-то ребёнок не пролетает мимо, задев меня сзади… и весь сироп стекает по моей штанине и заливает ботинки. МОИ ЧЁРТОВЫ БОТИНКИ.

Я с трудом сдерживаю поток непечатных слов и делаю медленный вдох. Я взрослый человек. Генеральный директор процветающей компании. Я справлюсь.

Поднимаю ногу — слышу, как в носке хлюпает сироп.

Я НЕ справлюсь.

Возвращаюсь к столу, и герой-отец, спасший завтрак Джека, смотрит на меня с понимающей усмешкой.

— Разведён?

Мне нужно пару секунд, чтобы осознать, о чём он спрашивает. Что, у разведённых мужчин есть какой-то особый вид? А потом до меня доходит: он просто решил, что я разведён с мамой Джека. И, наверное, теперь изредка навещаю сына и вот пришёл на завтрак, как какой-нибудь временный папа. Потому что, судя по всему, я совсем не выгляжу как отец на постоянной основе.

— Нет, я просто…

Просто кто? У такого состояния, как «почти парень с надеждой на большее», нет даже названия.

— Он мой лестничный папа, — говорит Джек, уплетая блинчики.

— Отчим? — переспрашивает отец.

— Почти. Я встречаюсь с его мамой.

— А, тогда ты молодец. Такие мероприятия могут быть сложными даже для опытных пап.

Я киваю.

— Спасибо, что помог с блинчиками.

— Не за что, — говорит он со смехом. — Я Дэйв.

Он протягивает руку, и мы обмениваемся рукопожатием.

— Перри.

— Рад познакомиться. Мой старший сын до десяти лет отказывался есть всё, в чём был сыр. Приходилось изощряться. Пицца? Тако? Макароны с сыром? Никак.

— А у нас — майонез, — подключается другой отец через стол. — Или вообще любые соусы. Ни кетчупа, ни горчицы, ни барбекю.

— Только сухая еда, — добавляет его сын, сидящий рядом. Он поднимает кусок блинчика без всего и суёт в рот.

Я передвигаюсь на стуле и вздрагиваю от ощущения сиропа, по-прежнему скользящего в моём ботинке. Сухая еда хотя бы чище.

Отцы за столом продолжают разговаривать и смеяться, вспоминая ужасы выбора еды у своих детей. Я понимаю, что они стараются подбодрить меня, мол, не только мой ребёнок бывает привередливым, но на самом деле мне становится только хуже. Как они вообще справляются с таким количеством мнений и вкусов? Как запоминают всё это? А если у них несколько детей? Как не перепутать, кто ненавидит майонез, а кто — кетчуп?

Когда все доедают и посуду убирают, детей собирают на сцене — петь песни, которые они разучивали на уроках музыки. Пока малыши рассаживаются, я снова отвлекаюсь — теперь уже на разговор между двумя другими отцами за столом. Раз дети ушли, тема разговора тоже изменилась.

— Уже недели три, — говорит один. — Она вечно устала, или на нервах, или с детьми.

— Знаю, о чём ты. А когда наконец появляется шанс побыть вдвоём, то дети ломятся в комнату, то просыпаются, потому что обмочились или потеряли одеяло, или…

— Эй, — перебивает их Дэйв, указывая на меня. — Не пугайте новичка.

— Новичка?

— Он встречается с мамой этого малыша, — говорит Дэйв и машет рукой в сторону сцены, где учителя всё ещё пытаются собрать полсотни пятилеток на подмостках.

Самый громкий из них складывает руки рупором и полушёпотом кричит:

— Уходи, пока не поздно!

И тут же начинает смеяться, как будто рассказал лучшую шутку в своей жизни.

Сосед бьёт его по плечу.

— Не слушай его. Одинокие мамы, знаешь ли…

Я выдавливаю вежливую улыбку, но в душе не могу решить, кого из них ненавижу больше.

— Ага, одинокие мамы, — подхватывает первый. — А потом они становятся замужними, и у тебя на шее оказывается ребёнок. Ни личного пространства, ни медового месяца… — Он качает головой. — Ты лучше меня, мужик.

Сейчас я совсем не чувствую себя «лучше». Я чувствую себя утопающим — делающим то, чего никогда раньше не делал, с ногой в ботинке, наполненном сиропом, и пятном на, возможно, испорченной кожаной обуви.

Но песни помогают.

Голоса пятилеток — это, надо признать, очень мило.

Но чем дольше я нахожусь в этой школе, тем сильнее чувствую себя не в своей тарелке. Тяну воротник, по шее пробегает холодный пот. Почти час прошёл. Мы же скоро закончим, да?

Директор школы поднимается, и я выдыхаю с облегчением. Сейчас она поблагодарит всех за визит и я смогу убраться отсюда.

— Давайте ещё раз похлопаем нашим деткам, — говорит она. Когда аплодисменты затихают, она достаёт лист бумаги. — Пожалуйста, оставайтесь на местах, пока учителя выведут детей из столовой. После этого мы пригласим вас в определённые зоны, где вы сможете попрощаться со своими сыновьями, — она поднимает палец, — и внуками, и забрать поделку, которую они делали на этой неделе. Если ваш ребёнок в классе мисс Каллахан, вы найдёте его в медиатеке. Если у мистера Джоя — в спортзале…

Она продолжает читать список, но уже неважно, слушаю я или нет.

Я понятия не имею, кто учитель у Джека.

Достаю телефон, чтобы хотя бы написать Лайле и спросить. Но… в школе нет сигнала. И теперь я не знаю, что быстрее: выбежать на парковку и поймать сеть или найти кого-то из персонала и спросить.

Холодный пот превращается в горячий. Тревожный. Такой, от которого хочется растаять в собственном костюме и исчезнуть. Я поднимаю телефон выше, проверяя сигнал. Может, если подойду к окну?