Он бормочет под нос глупую песенку, которую когда-то пел Роме. Сердце бешено колотится в груди.
- Баю-баюшки-баю…
Я замираю, глядя на это. Дочка кряхтит, он смеется, тихо, чтобы не разбудить меня, и поправляет ее одеяльце.
- Ну что ты, принцесса? Мама устала, дай ей поспать…
В груди что-то сжимается.
С одной стороны, меня разрывает от умиления. Этот огромный, вечно занятый мужчина, который днем исчезает в офисе, а вечером его просто нет, сейчас качает нашего ребенка, как будто это единственное, что имеет значение.
С другой стороны, накрывает злость. Где эта забота днем? Где его улыбки мне? Почему он позволяет себе быть отцом только ночью, втайне, когда думает, что никто не видит?
Ну а что? Просыпаюсь - его уже нет. Засыпаю - он еще не вернулся. Если бы не мокрая чашка из-под утреннего кофе на сушилке и крошки рядом с тостером, остывшую чашку кофе на кухне, то думала, что просто не ночует дома, или мне пора в психушку.
Аленка затихает. Витя осторожно поправляет шапочку, боится, что замерзнет, потом выпрямляется, собирается уходить, и тут замечает мой взгляд.
Мы молчим. Он застыл, будто пойманный на краже. Я вижу, как его лицо снова становится закрытым, как исчезает та мягкость, что дарил дочери.
- Поговорим?- спрашиваю у него и вижу, как тень пробегает по его лицу, и я уже знаю ответ прежде, чем он его произнесет.
- Лиза, я чертовски устал, мне не до разговоров. Давай в другой раз, - его голос хриплый, как будто он действительно измотан. Но разве это имеет значение? Разве усталость оправдание тому, что он превратил нас в призраков в собственном доме?
- А когда будет этот "другой раз"? - шепчу я, боясь разбудить Аленку, но каждое слово жжет губы, как кислота. - Когда, Вить, тебя никогда нет дома? Я даже не была уверена, что ты вообще здесь появляешься. Если бы не мокрая чашка на сушилке по утрам, я бы сомневалась, что ты вообще возвращаешься домой.
Он морщится, отворачивается. В тусклом свете ночника видно, как напряглись его плечи, как сжались челюсти.
- Зачем ты нас сюда привел? Я хочу уехать.
- Не говори ерунды, Лиза. Вы будете жить здесь, хватит. Не устраивай никаких истерик, еще раз повторяю - я устал. Мы с тобой поговорим на выходных. Все, довольна?
- Не надо отмахиваться от меня, Витя! - мой шепот становится резким, и Аленка во сне вздрагивает. Я автоматически опускаю голос, но не сдаюсь. - Зачем мы здесь? Зачем мы тебе? Ты сказал, что хочешь быть семьей. Но где ты? Тебя нет днем, и что я сейчас вижу, ты тайком ночью приходишь и смотришь на нее.
Он молчит. Стоит, сжав кулаки, и смотрит куда-то мимо меня, будто я уже не здесь, будто этот разговор для него закончился пять минут назад.
- Я не отмахиваюсь от тебя, Лиза, - он вздыхает, проводит рукой по лицу, и в этом жесте столько показного утомления, что мне хочется кричать. - Я просто говорю, что сейчас мы оба устали. Ложись и отдыхай. Мы поговорим. Но позже.
- Да нет, тебе плевать! - я чувствую, как по щекам текут слезы, но мне уже все равно. - Ты просто снова выполнил свое "хочу". Захотел, чтобы мы были рядом, заковал нас здесь - мы как твои пленницы.
- Не надо делать таких выводов, - продолжает он, и его голос становится мягче, но это не тепло - это лед, прикрытый тонким слоем снега. - Вы мне очень нужны. Если бы мне было плевать, здесь бы сейчас меня не было. Все.
- Это не семья, это не жизнь, ты не отец. С таким же успехом ты можешь приезжать ко мне, чтобы посмотреть на нее пять минут и снова уехать.
Он застывает, и я вижу, как что-то вспыхивает в его глазах - не гнев, не раздражение, а что-то более опасное. Холодное. Но я продолжаю.
- Как же, большой свирепый мужик захотел, чтобы все было по его. Сделал это, и плевать тебе, что мне нервничать нельзя, что мне нужны позитивные эмоции. Тебе главное твое "хочу". Вот только я не понимаю, Вить, кому ты мстишь? - голос срывается, становится хриплым. - Мне? Ну что я тебе сделала? Отпусти ты нас, тебе же на нас плевать.
Между нами тишина. Густая, давящая.
Он резко разворачивается.
- Так, понятно, разговора не выйдет, ладно, - его голос теперь звучит ровно, слишком ровно, как будто он говорит с подчиненным, а не с женой. - И я, пожалуй, поеду. Переночую в офисе.
Он идет к двери, и что-то во мне рвется.
- Отлично, давай уходи! - хочу кричать во все горло, но вместо этого меня накрывает тихая истерика. Я шепчу, но при этом шепот кричит, а из глаз текут слезы. Аленка спит, я не могу иначе, но и быть хладнокровной больше не выходит. - Это же выход - просто взять и уйти. Удачи! Удачи!!! Можешь к Варе ехать. Ты ведь и так к ней собрался. Удачи. Хорошей вам ночи.
Он резко останавливается. Его спина напрягается, плечи поднимаются. Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, как он медленно поворачивается.
- Про нас можешь забыть, мы ведь так, - иронично усмехаюсь. - Всего лишь интерьер.
Его лицо в полумраке кажется чужим. Он открывает рот, будто хочет что-то сказать, что-то доказать, но вместо этого просто машет рукой и уходит.
Дверь закрывается с тихим щелчком.
Я остаюсь одна.
В темноте.
Слезы больше не горят, они холодные, как эта ночь, как его равнодушие.
Глава 35
Глава 35
Виктор
Кабинет Карима тонет в мягком полумраке, лишь настольная лампа отбрасывает теплый свет на полированную столешницу. Я сижу, сжимая в руке стакан, чувствуя, как его тяжесть давит мне на ладонь. Легкий аромат дубовой бочки смешивается с запахом кожи и бумаги, знакомый, успокаивающий, но сегодня он не приносит облегчения.
- Ты не представляешь, как меня все это достало, - мой голос звучит хрипло, будто я пробежал марафон. Я чувствую, как в горле застревает ком, мешающий говорить. - Как мне надоело каждый день жить, словно на минном поле.
Я поднимаю глаза и вижу, как Карим сидит напротив, его пальцы сложены "домиком" перед лицом. В его взгляде ни осуждения, ни жалости, лишь спокойное ожидание. Это как раз то, за что я его ценю.
- Это ведь так выворачивает, Карим, - продолжаю, ощущая, как по спине бегут мурашки, - когда она смотрит на тебя как на врага народа, как на того, кто разрушил ее жизнь. Она ведь даже и близко не улыбается мне, - голос дрожит, и я ненавижу эту слабость в себе. - Не может даже хотя бы нейтрально посмотреть, каждый раз такой взгляд, что душу наизнанку выворачивает.
Перед глазами всплывает ее лицо, бледное, с темными кругами под глазами, с плотно сжатыми губами. И эти глаза... Господи, эти глаза, полные такой ненависти, что мне хочется провалиться сквозь землю.
- Я в ее глазах монстр, тиран, тот, кто заставляет ее страдать, тот, кто просто одним своим присутствием делает больно, - резко встаю, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Нужно двигаться, куда-то девать эту энергию, иначе я взорвусь. - Я так устал от этого всего, ты себе не представляешь.
Прохожусь по кабинету, пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки.
- Я ведь уезжаю каждый день с утра пораньше, лишь бы только она не проснулась и не испортила себе настроение, чтобы возилась с дочкой максимально счастливая.
Останавливаюсь у окна, смотрю на ночной город. Огни машин, неоновые вывески, вся эта суета кажется такой далекой, такой ненужной.
- Приезжаю как можно позже, чтобы она уже наверняка уснула, чтобы и спать легла спокойной, - поворачиваюсь к Кариму, чувствуя, как голос снова начинает дрожать. - Я так от этого устал, друг.
Сажусь обратно в кресло, и вдруг понимаю, что плечи сгорблены, будто несу неподъемный груз.
- Я ведь не могу побыть с ребенком нормально. Я как вор какой-то, в ночи пробираюсь в ее спальню, стою у кроватки, поправляю одеяльце Аленке, смотрю на дочку спящую, такую милую, но... - голос предательски срывается. Я откашливаюсь, пытаясь взять себя в руки. - Я ведь не вижу, как она улыбается, не вижу порой, как она смотрит на меня. Не могу посмотреть ее маленькие ласковые глаза.