Под мерный писк приборов, который вдруг кажется похожим на удаляющееся сердцебиение моего ребенка, с дико колотящимся сердцем, которое готово вырваться из груди, я погружаюсь в темноту, и последнее, что я успеваю подумать: прости.
Глава 20
Глава 20
Виктор
Пол ледяной. Бетонный холод просачивается сквозь ткань брюк, цепляется за кожу, но я не двигаюсь. Мне нужно чувствовать этот холод. Я должен его чувствовать.
Меня всего ломает, но этой боли мне мало, оттягиваю волос до боли, и все равно, по сравнению с тем, что творится в душе, это ерунда. Эта физическая боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри - жгучей, разъедающей душу агонией.
Мое сердце где-то там, за бледно-желтыми дверями с надписью «Операционный блок номер три», и я не знаю, что там происходит. Я не знаю, о чьей смерти мне сообщат, но не хочу слышать ни об одной.
Двадцать лет назад был другой роддом, были другие эмоции.
Воспоминания накрывают внезапно, яркой волной.
Тогда пахло краской, роддом только что покрасили к тому моменту. Помню, как тогда купил целую коробку шоколадных конфет с ликерной начинкой, Лиза обожала эти конфеты во время беременности, хотя в обычный период ненавидела.
Когда у нее начались схватки, я, чтобы отвлечь, пел дурацкие песни собственного сочинения. Она сквозь боль и слезы кричала: «Замолчи, идиот, мне больно!», но в ее глазах читалось совсем другое, любовь, доверие, безграничная нежность.
Сейчас же коридор пахнет хлоркой, лекарствами и страхом. Этот едкий запах въелся в стены, в одежду, в само сознание.
Я закрываю лицо ладонями, но картины прошлого продолжали всплывать перед глазами.
Как я сказал ей об измене.
Как замерло ее лицо.
Как глаза, всегда такие живые, вдруг стали пустыми и бездонными.
И мои собственные слова, которые теперь отдавались в висках пульсирующей болью.
«Я изменяю, потому что хочу».
Черт. Черт. Черт!
Подскакиваю с пола будто ошпаренный. Я ведь не этого хотел. Я ведь не этого добивался. Все совсем не так, как я хотел!
- А-ааа, - кулак бьет по стене снова и снова, будто сам по себе, помимо моей воли. Кровь на белоснежной плитке оставляет следы, но мне не больно. Совсем не больно. Физическая боль ничто по сравнению с тем, как сжимается сердце при каждой мысли о том, что же я натворил.
В висках стучит навязчивый, безумный ритм: живы, живы, живы. Будто если повторять это без остановки, можно изменить реальность. Руки дрожат так сильно, что приходится зажимать их между коленей, сжимать изо всех сил, чтобы хоть как-то остановить эту предательскую дрожь.
Это я виноват. Мысль разрывает на части. Если бы не мое решение… Если бы я…
Если бы я не ушел.
Если бы не сказал тех слов.
Если бы не принес ей паспорт со штампом о разводе, словно вынося приговор.
Теперь этот приговор может стать окончательным.
- Мужчина! - голос рядом вырывает меня из пучины самобичевания.
Поворачиваю голову и вижу лицо медсестры. Морщинистое, усталое. Седые волосы стянуты в тугой пучок, из которого выбилось пара непослушных прядей. В ее глазах не сочувствие. Нет. Только профессиональная усталость, привычка к чужим страданиям, к чужим слезам.
- Присядьте на стул. Вам плохо, - она качает передо мной пластиковым стулом. Желтым. Как те конфеты… Тогда я еще мог сделать Лизу счастливой, а сейчас…
- Спасибо, - хриплю, но не двигаюсь. Я заслуживаю этой боли. Заслуживаю каждого удара собственного сердца, которое, кажется, вот-вот разорвет грудную клетку.
Но больше всего я заслуживаю страха. Страха, что за этими дверями я могу потерять ее навсегда. Их навсегда.
- Кого ждете? Мальчика? Девочку? - голос медсестры звучит нарочито мягко, с той профессиональной добротой, которую отрабатывают годами. Я медленно поднимаю на нее взгляд, и мне кажется, будто я вижу после этих слов палача.
- Не знаю, - слово вырывается хрипло, будто его выскребли из самого горла.
Медсестра вздыхает, поправляет халат. Ее жест нервный, отвлеченный. Ее пальцы теребят ткань, будто ищут, за что зацепиться.
- А срок какой? – ну точно, как палач, готовится вынести свой приговор, а у меня сердце ухает куда-то вниз.
- Восемь месяцев, - ее лицо меняется. Почти незаметно. Но я - вижу.
Вижу, как сжимаются губы, как веки чуть прикрывают глаза, словно она пытается спрятать внезапную вспышку понимания. Вижу, как взгляд становится осторожнее, тяжелее, будто перед ней уже не просто мужчина, а ходячая трагедия, которую нужно аккуратно обойти.
- Тогда молитесь, чтобы девочка, - она кладет руку мне на плечо, сжимает его, жест, который должен утешить, но вместо этого только обжигает. - Они выживают чаще на таком сроке, - пауза. Вентилятор над головой гудит, как назойливая муха. - Врачи у нас хорошие, но здесь рулетка.
Сердце сжимается так резко, что я сгибаюсь пополам. Боль растекается по ребрам, тупая, горячая, будто кто-то влил мне в грудь расплавленный свинец. Голова кружится, в глазах темнеет, но мне плевать.
Девочка.
Та самая, о которой мы мечтали.
Я помню, как Лиза, еще до того, как все развалилось, лежала ночью, положив руку на живот, и шептала: «Я хочу, чтобы у нее были твои глаза».
Та, которую так и не смогли зачать.
Сколько раз мы пытались? Сколько раз она плакала в ванной, когда тест снова оказывался отрицательным? А теперь… Теперь она может появиться на свет и тут же исчезнуть. И я даже не узнаю, чьи у нее глаза.
- Пап?
Голос врывается в сознание, резкий, тревожный. Я медленно поднимаю голову, каждое движение дается с нечеловеческим усилием. Веки тяжелые, будто налитые свинцом. Рука с плеча исчезает.
В конце коридора Рома.
Зрачки расширены от ужаса, губы дрожат, бледные, почти белые. В руках он сжимает скомканную куртку, так сильно, что кажется, вот-вот порвет ткань.
- Что с матерью?
Он делает шаг вперед, неуверенный, будто боится услышать ответ. Голос его трещит, как у подростка, и в этом звуке вся его боль, все его отчаяние.
- И… с ребенком?
Последние слова он выдавливает из себя, будто боится их произнести. Будто боится, что они станут реальностью, если прозвучат вслух.
А я…
Я не могу ответить.
Потому что я…
Глава 21
Глава 21
Виктор
- Это я виноват! - голос Ромы разрывает тишину, рваный, хрипящий, полный такой ненависти к себе, что у меня сжимается желудок. Его кулак со всей силы врезается в стену, и гипсовая плитка трескается с сухим, мертвым звуком. Глухой удар отдается в моей груди, будто это не стена приняла на себя его ярость, а я.
Кровь.
Алая, яркая, она тут же проступает на его костяшках, но он не замечает. Не чувствует. Его лицо искажено, губы подрагивают, веки дергаются, а в глазах... В его глазах такая пустота, будто он уже умер, но его тело еще не поняло этого.
- Если бы не поехал в институт... Если бы остался... - его слова падают между нами, как камни. Каждое слово удар. Каждое слово напоминание.
Хватаю его за руку, и в тот же миг острая боль пронзает ребра, будто кто-то вонзил между ними раскаленный прут и проворачивает его, разрывая плоть, нервы, саму жизнь. Дыхание застревает в горле, и я чувствую, как под лопатками выступает холодный пот.
Физическая боль - острая, четкая, ограниченная.
Душевная - разлитая, бесконечная, как океан, в котором я тону.
Но со всем этим потом. Сейчас мне не до себя.
- Замолчи, - цежу сквозь зубы, сжимая его запястье так, что чувствую, как под пальцами пульсирует жила. Его кожа горячая, липкая от пота, будто он горит изнутри, будто его тело не выдерживает того, что творится в душе.
Я не могу отпустить его. Если отпущу - он разобьет себя в кровь, а я не переживу этого. Не смогу снова видеть, как он разрушает себя.
- Это не твоя вина.