Время не лечит. Оно лишь притупляет боль, пока она не становится частью тебя.
Карим смотрит на меня, и в его глазах не злость, не осуждение. Жалость.
От этого еще больнее.
Он видит меня насквозь. Видит, как я цепляюсь за эту идею, как утопающий за соломинку. Видит, все еще борюсь. Не за себя, нет. За право быть отцом. За право хотя бы в этом не оказаться полным ничтожеством.
- Я знаю. А она нет. Лизе будет все равно, если ты заставишь ее приехать сюда. Ты будешь ее каждый день ломать, пока она окончательно не сломается. А она мать, мать твоей дочери. Мать твоего сына. И неужели она не заслуживает покоя?
Покой.
Слово, которое для нее теперь значит свободу. От меня. От нашей прошлой жизни. От боли, которую я принес. От воспоминаний, которые, я знаю, жгут ее изнутри так же, как и меня.
Но разве я не заслуживаю хоть чего-то? Хоть капли понимания? Хоть шанса исправить то, что еще можно исправить?
- А я? - мой голос звучит хрипло, почти шепотом, потому что внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Я не узнаю себя.
Карим вздыхает, и в этом вздохе усталость, понимание, даже сострадание. Но не поддержка. Он не на моей стороне. И, возможно, он прав. Но это не остановит меня.
- Это уже другой вопрос. Ну да ладно, я вижу, что уже все решил, поэтому задам другой вопрос.
Он делает паузу, и в эту паузу врывается тишина, густая, давящая, как предчувствие беды. Я чувствую, как по спине пробегает холодок.
- А что с Варей? - и дождь за окном внезапно стихает, будто и он ждет ответа, будто сама вселенная затаила дыхание, зная, что сейчас прозвучит то, что изменит все.
Глава 29
Глава 29
Лиза
Солнце за окном палаты уже клонится к закату, окрашивая стены в теплый золотистый оттенок, но этот мягкий свет не приносит успокоения.
Я сижу, укутавшись в больничный плед, который пахнет стиральным порошком и чем-то чужим, и смотрю на свои руки, бледные, почти прозрачные, с тонкими синими прожилками, будто напоминающие, что я все еще не до конца оправилась, что мое тело, это хрупкая оболочка, едва сдерживающая бурю внутри.
Но главное Алена жива.
Дверь открывается без стука, и я сразу понимаю, кто это. Даже не поворачивая головы, чувствую его присутствие, тяжелое, неотступное, как тень, от которой невозможно убежать. Оно заполняет комнату, вытесняя воздух, и мне становится трудно дышать.
Мое сердце начинает биться чаще, предательски отзываясь на его приближение, хотя разум кричит, что так нельзя, что нельзя позволять ему снова врываться в мою жизнь, когда он сам ее разрушил.
- Привет, - голос Вити низкий, чуть хрипловатый, будто он снова не спал всю ночь, и в нем столько усталости, что мне невольно хочется спросить, что его гложет. Но я сжимаю зубы. Нет.
Я не имею права заботиться о нем. Не после всего.
- Я думала, что ты сегодня придешь. У тебя ведь работа?
Он стоит в дверях, слегка наклонив голову, будто оценивая, пустят ли его дальше. Его рубашка слегка помята, волосы небрежно зачесаны назад.
- Сейчас это не столь важно, Лиза, куда важнее ты.
Он делает шаг вперед, и дверь за ним тихо закрывается, словно отрезая нас от всего мира. В палате становится тесно, воздух пропитываясь его запахом: кофе, легких духов и чего-то неуловимого, того самого, что когда-то заставляло мое сердце биться чаще.
Я невольно сжимаю пальцы в кулаки.
- Почему ты мне ничего не сказал? - мой голос звучит резче, чем я планировала, и в нем дрожит та самая обида, которую я так тщательно пыталась скрыть. - Почему ты отнес меня на руках? Ведь можно было взять коляску. К чему это пустое геройство, Вить? Ты хоть понимаешь, что могло произойти?
Он замирает, напрягается, но не отводит глаз, и в этом взгляде что-то такое, от чего в груди становится горячо и больно одновременно.
- Я все понимаю, Лиз, но это не имеет никакого значения. Я взрослый мужик и сам в состоянии решить, могу я тебя носить на руках или нет? Раз отнес, значит, мог. Все.
- Нет, не все. Ты делал рентген после? - я резко откидываю одеяло и сажусь прямо, игнорируя острую боль в швах, которая пронзает меня, как напоминание о том, что мое тело еще не мое, что оно покалечено, что оно предало меня, не сумев удержать Алену внутри до конца. - Вдруг трещина усилилась? Вдруг там теперь перелом? Или снова будешь опираться на свои «я сам»? Я же помню, чем это закончилось в прошлый раз.
Мои слова повисают в воздухе, и на секунду в его глазах мелькает что-то знакомое, то самое упрямство, с которым он когда-то три дня ходил со сломанной рукой, пока я не заставила его поехать в травмпункт.
Тогда он улыбался, целовал меня в макушку и говорил: «Не переживай, солнце, это ерунда». А потом, когда врач сказал, что кость начала срастаться неправильно, он даже не поморщился, просто сжал мою руку и прошептал: «Зато теперь у меня есть шрам, который ты будешь целовать».
Теперь между нами не шрамы, а пропасть. И я не знаю, есть ли что-то, что сможет ее перекрыть.
- Лиза, не начинай. Я сам со всем разберусь, - он отмахивается, но я вижу, как он слегка прижимает ладонь к боку, и это крошечное движение выдает его боль лучше любых слов. - Лучше скажи, как ты себя чувствуешь? Хочешь еще пойти к Алене?
- Такими жертвами, нет, - качаю головой, мои губы дрожат, но я стискиваю их, не давая себе права на слабость. Он не должен видеть, как его упрямство ранит меня, как эти его вечные «я сам» разрывают меня на части. - А за коляской, я чувствую, ты из принципа не пойдешь. Мне такие жертвы не нужны.
Он закатывает глаза, и в его взгляде появляется раздражение, то самое, знакомое до боли, которое всегда возникало, когда я пыталась заботиться о нем вопреки его гордости. Но теперь в нем есть что-то новое, тень усталости, будто разлука оставили на нем свои отметины.
- Так, понятно. Ты решила включить дурость, ладно? - он резко проводит рукой по лицу, и в этом жесте столько отчаяния, что у меня перехватывает дыхание. - Ну что ж, значит, не будем ходить вокруг да около. Давай поговорим о том, что же будет дальше. Нам нужно как-то решать этот вопрос, Лиза.
Я моргаю, чувствуя, как в горле поднимается ком. В груди что-то сжимается, будто невидимая рука сдавливает сердце, не давая ему биться.
- Какой вопрос? Я тебя не понимаю, - мой голос звучит чужим, будто это говорит не я, а кто-то другой, испуганный, потерянный человек, который отчаянно пытается оттянуть неизбежное.
Он делает шаг ближе, и теперь между нами ничтожное расстояние, которое когда-то можно было преодолеть одним движением, одним прикосновением.
Его дыхание ровное, но я вижу, как напряжены его плечи, как сведены мышцы спины - будто он готовится к бою, к последней битве, исход которой решит все.
В его глазах горит тот самый огонь, который я когда-то любила и которого теперь боюсь. Огонь решимости, не оставляющий места для компромиссов.
Глава 30
Глава 30
Лиза
Тишина в палате становится гулкой, давящей, будто воздух пропитался запахом антисептика и моей собственной беспомощностью. Каждый вдох дается с трудом, будто легкие наполнены не кислородом, а свинцовой тяжестью его слов.
Его фраза повисает между нами. Он молчит, я нервничаю.
- Что нам нужно обсудить? Вить, ты пугаешь меня. Не надо, - спрашиваю, и мой голос звучит чужим, будто его вырвали из глубины души с клочьями. Пальцы непроизвольно сжимают край простыни, белая ткань мнется под дрожащими пальцами, и я ловлю себя на мысли, что это единственное, за что могу сейчас ухватиться в этом рушащемся мире. - Я даже теряюсь в догадках. У тебя такой вид, словно ты сейчас перевернешь мою жизнь.
Он стоит неподвижно, его тень падает на больничную койку, растягиваясь по стене, как черное предзнаменование. В этом полумраке его глаза кажутся еще темнее, еще глубже, в них страшно заглядывать. В них что-то нечитаемое, но пугающе решительное, та сила воли, перед которой я всегда невольно склоняла голову.