Литмир - Электронная Библиотека

Он не понимает.

Как может понять?

Он стоял там, в том самом зале, видел ее, слышал ее крик, чистый, звонкий, самый прекрасный звук на свете. А я... Я лежала без сознания под капельницами, не зная, выживет ли она, выживу ли я все это время.

И теперь, когда он показывает мне это чертово видео, будто оно может заменить все те мгновения, которые у нас украли, становится только больнее.

- Ничего, - выдыхаю я, отворачиваясь к стене, но даже мне слышно, как дрожит мой голос.

Белая больничная стена перед глазами расплывается, превращаясь в мутное пятно, а в горле стоит ком, горячий и колючий, мешающий дышать.

- Не ври мне, - он мягко, но настойчиво поворачивает мое лицо к себе, и его пальцы такие теплые, такие родные, что хочется прижаться к ним щекой, как раньше.

Но вместо этого я вижу его глаза, темные, глубокие, полные той же боли, что и у меня, и это злит еще больше.

Почему он смотрит на меня так, как будто мы все еще одна семья? Как будто ничего не произошло?

- Тебе где-то больно?

- Конечно больно! - мой голос дрожит, но это уже не плач, а что-то злое, горькое. – И все из-за тебя! Ты показываешь мне видео, как будто это может заменить...

- Заменить что? - перебивает он, и в его глазах вспыхивает искра понимания.

- Все! - вырывается у меня, и я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Эта физическая боль - ничто по сравнению с тем, что творится внутри. - Ее запах. Ее дыхание. Первый крик, который я должна была услышать!

Голос срывается на последнем слове, превращаясь в хриплый шепот. Я вижу, как мое признание ранит его, как он морщится, будто получил пощечину, но мне уже все равно.

Пусть знает.

Пусть почувствует хоть каплю той боли, что терзает меня каждый час, каждую минуту с тех пор, как я очнулась в этой больничной палате одна, с пустым животом и разбитым сердцем.

Виктор замолкает, и в этой внезапной тишине я слышу, как гулко стучит мое собственное сердце. Его глаза становятся темнее, глубже, будто в них поселилась целая буря чувств, которые он не решается выпустить наружу.

- Прости, - он произносит это слово тихо, но твердо. В его голосе столько искреннего раскаяния, что на мгновение мне хочется забыть всю боль, все обиды, просто прижаться к его груди и дать волю слезам. Но вместо этого я чувствую, как в горле снова поднимается ком, горячий и колючий.

- Я думал... - продолжает он, но я не даю ему договорить.

- Что? Что видео поможет? - перебиваю я, и мой голос звучит резче, чем я планировала. - Оно только хуже сделало. Каждое слово обжигает губы, ведь я тоже думала, что станет легче, но внезапно меня скрутило от боли. - Теперь я знаю, как она выглядит, но не могу...

Виктор смотрит на меня, и вдруг его лицо меняется, в глазах появляется та самая решимость, которую я узнала бы из тысячи. Та самая, что была в них, когда он впервые взял на руки новорожденного Рому. Та самая, с которой он когда-то признавался мне в любви.

- Хочешь увидеть ее? - его вопрос повисает в воздухе, и я замираю, будто время остановилось.

Мое сердце бешено колотится, в ушах звенит, а в груди разливается странное тепло: смесь страха, надежды и чего-то еще, чего я не могу назвать.

- Ты хочешь увидеть ее, - он произносит это уже не как вопрос, а как утверждение, как будто читает мои мысли, как всегда умел это делать.

Я киваю, сжимая простыню в кулаках, не в силах выговорить ни слова, боюсь, что, если открою рот, из него вырвется либо рыдание, либо крик насколько глуп его вопрос.

В этот момент его глаза становятся мягче, в них появляется что-то невероятно теплое, родное.

Похоже он наконец понял.

Витя вдруг встает, его движения решительные, но не резкие, точные, выверенные, как у хирурга перед важной операцией. Он аккуратно откидывает одеяло, и холодный больничный воздух касается моей кожи, заставляя вздрогнуть, и прежде чем я успеваю понять его намерения, его руки уже осторожно подхватывают меня, одна под коленями, другая под спиной.

Его прикосновение обжигает сквозь тонкую ткань больничной рубашки, и я чувствую, как по спине пробегают мурашки.

- Витя, что ты... - мой голос звучит хрипло, в нем смесь протеста и невольного доверия.

- Тихо, - он прижимает меня к себе, крепко, но так бережно, будто я хрустальная. Его дыхание ровное, спокойное, но я чувствую, как сильно бьется его сердце под моей щекой. - Я тебя не уроню.

Эти слова звучат как клятва, как обещание, которое он давал мне много лет назад, когда впервые взял на руки.

Я непроизвольно обвиваю руками его шею, пальцы впиваются в его плечи. Его кожа теплая, живая, а под ней знакомые мышцы, которые так хорошо помнит мое тело.

Он пахнет кофе и чем-то своим, родным, той смесью одеколона и просто его естественного запаха, от которого когда-то щемило сердце и кружилась голова. Этот аромат пробуждает в памяти тысячи моментов, которые я так старалась забыть: его объятия по утрам, его смех, его шепот в темноте.

- Куда... - начинаю я, но он уже идет к двери, его шаги уверенные, несмотря на мой вес.

- Сама догадайся, - в его голосе слышится легкая улыбка, но когда я поднимаю взгляд, в его глазах та же серьезность, что была в день, когда он впервые взял на руки нашего сына.

И в этот момент я понимаю. Он несет меня к ней.

К Алене.

Глава 27

Глава 27

Лиза

Солнечный свет льется через больничное окно, золотистыми полосами ложась на простыни. Он теплый, почти живой. Не просто свет, а нечто осязаемое, что пытается согреть не только кожу, но и что-то глубже, там, где до сих пор тяжелый камень.

В груди тихо. Не мирно, а как после бури, когда все чувства выжжены дотла, оставив после себя лишь пустоту, в которой эхом отдаются последние удары сердца. Не так, как хотелось бы, конечно. Не так безмятежно, как в те дни, когда я еще верила, что мир может быть справедливым. Но уже не так мучительно, как вчера, когда казалось, что каждый вдох, это нож под ребра, а каждое воспоминание, горсть соли на рану.

Вчера… Вчера я видела ее. Видела сквозь толстое стекло кювеза, за которым моя дочь, такая хрупкая, что кажется: одно неловкое движение, и она рассыплется, как песочный замок. Ее крошечные пальчики сжимались в кулачки, будто даже сейчас, в этом инкубаторе, опутанном проводами, она уже готова драться за этот несправедливый мир, который встретил ее болью и разлукой.

А потом ее агуканье. Слабое, едва слышное, но настоящее. Оно пробилось сквозь гул аппаратов, сквозь шум крови в моих ушах, сквозь эту проклятую больничную тишину, и на секунду все остальное перестало существовать. В тот момент я поняла: вот оно. Вот та ниточка, за которую я буду держаться, даже если все остальные оборвутся.

И Витя… Боже, Витя. Я до сих пор чувствую его руки, крепкие, знакомые до боли, те самые, что когда-то обнимали меня по утрам, а потом разорвали мою жизнь пополам.

Но вчера они были другими, не такими, какими стали казаться год назад, а надежными, как якорь в шторм. Даже когда он нес меня по коридору, он не дрогнул ни разу.

Дверь открывается с легким скрипом, и я вздрагиваю, не от страха, а от резкого возвращения в реальность, где солнечный свет больше не кажется таким теплым, а воспоминания такими чистыми.

- Ну, здравствуй, героическая мать, - Стася переступает порог, держа в руках термос и контейнер с едой.

От нее пахнет корицей и чем-то домашним. Наверное, пирог, тот самый, с яблоками, который она всегда пекла, когда у меня в жизни было совсем худо. Этот запах, такой родной и такой неуместный здесь, среди больничных антисептиков, заставляет что-то екнуть внутри.

- Как самочувствие?

- Лучше, - отвечаю искренне, но это «лучше» звучит как издевательство. Лучше, чем когда я истекала кровью на асфальте? Лучше, чем когда врачи решали, кого из нас спасать? Да, технически лучше. Но разве это слово вообще что-то значит сейчас?

23
{"b":"982962","o":1}