Литмир - Электронная Библиотека

- А Лиза? - мой голос звучит хрипло, будто я не говорил уже сто лет.

Врач сжимает губы. Этот простой жест говорит больше, чем любые слова. Я вижу, как напрягаются мышцы его лица, как взгляд становится осторожным, будто он готовится к удару. И в этот момент мир вокруг начинает расплываться, звуки становятся глухими, а в ушах появляется навязчивый звон.

Нет, только не это. Только не сейчас. Я не могу потерять ее. Не могу.

- Она потеряла много крови. Было сильное кровотечение. Матку едва сохранили.

Каждое слово удар под дых, от которого перехватывает дыхание. В голове всплывают страшные картинки: Лиза, истекающая кровью на операционном столе, врачи в панике, крики, сигналы аппаратов. Я чувствую, как подкашиваются ноги, но надо держаться, надо быть сильным, хотя внутри все разрывается на части.

- Сейчас она в тяжелом состоянии. Пока к ней нельзя.

Эти слова повисают в воздухе, как приговор.

«Тяжелое состояние»

Что это значит? На грани? Между жизнью и смертью?

Врач намеренно говорит обтекаемо, не называя вещи своими именами, и от этого становится только страшнее.

Рома хватает меня за руку, его пальцы ледяные. Он сжимает так сильно, что кости хрустят, но я даже не чувствую боли, только всепоглощающий ужас, который медленно заполняет все существо.

- Спасибо, - выдавливаю я, хотя благодарить совершенно не за что. Это просто автоматическая реакция, пустые слова, за которыми нет ничего, кроме отчаяния.

- Спасибо, - эхом повторяет Рома, его голос срывается на хрип, и я понимаю, что он вот-вот сорвется.

Врач отмахивается. Жест, который значит что-то вроде «не за что благодарить» или «это моя работа». Но в его глазах читается усталость и какое-то странное безразличие, будто для него это просто очередной рабочий день, а для нас крушение всей Вселенной.

Он разворачивается и уходит, оставляя нас наедине с этим новым миром, в котором есть наша дочь, но почти нет Лизы.

Мы стоим, оглушенные, как после взрыва. В ушах звенит, перед глазами мелькают черные точки, а в груди - огромная пустота, которую нечем заполнить. И вдруг Рома обнимает меня.

Я не помню, когда мы обнимались в последний раз. Наверное, когда он был маленьким, лет пяти, и прибегал ко мне ночью, испуганный страшным сном.

Теперь мы с ним одного роста, но в этот момент кажется таким же беспомощным ребенком. Его тело дрожит, как в лихорадке, и я понимаю, что он плачет, тихо, беззвучно, но я чувствую влагу на своем плече. Его слезы прожигают ткань рубашки и кожу, оставляя на сердце болезненные ожоги.

И в этот момент двери операционной распахиваются снова.

Каталка.

Лиза.

Она лежит неподвижно, как кукла, и, если бы не слабый звук аппарата, я бы подумал, что... Нет. Даже думать не буду. Нельзя допускать таких мыслей, иначе сойду с ума.

Она бледная. Совсем. Как мраморная статуэтка. Губы потрескались, кожа сухая, почти прозрачная, будто она высохла за эти часы до состояния хрупкого пергамента. На лице ни тени жизни, только синева под глазами и неестественная восковая белизна.

- Лиза... - я делаю шаг вперед, протягиваю руку, чтобы прикоснуться, убедиться, что это действительно она, что она теплая, что сердце еще бьется, но медсестра резко останавливает меня взглядом.

- Нельзя, - ее голос грубый, бесчеловечный.

- Я просто...

- Нельзя.

Меня оттесняют назад, будто я представляю угрозу. Каталку провозят мимо, и я вижу, как тонкая полоска света из окна падает на ее лицо - и оно кажется совсем неживым, застывшим, как маска.

И двери закрываются.

И в душе остается липкий страх.

Глава 23

Глава 23

Лиза

Тьма.

Сначала - только она.

Густая, вязкая, как смола, затягивающая сознание обратно в беспамятство. Я пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается, будто кто-то выключил все связи между мозгом и мышцами.

Оно кажется чужим, тяжелым, будто придавленным бетонной плитой, не поднять руку, не повернуть голову, не сделать ни одного свободного вдоха без этой давящей слабости. Где-то далеко стучит дождь.

Я открываю глаза, и свет режет, как лезвие. Потолок белый, с трещиной, змеящейся от угла, будто паутина, сплетенная специально, чтобы поймать меня в свои сети.

За окном - серое небо, низкое, мокрое, прижатое к земле, словно и ему некуда деваться от этой тоски. Ветер бьет ветками по стеклу, царапает, скребется, как обезумевшее животное, которое хочет прорваться внутрь, утащить меня обратно в темноту.

Или это я хочу сбежать?

Где я?

Голова гудит, будто после долгого пьянства, но я не пила, и никогда не пила. Это что-то другое, тяжелее, глубже, будто кто-то вычерпал из меня всю жизнь и оставил только эту боль, эту пустоту. Я пытаюсь приподняться, и тут же падаю обратно, как кукла с перерезанными нитями.

Живот… Боже, живот. Там, где раньше было напряжение, толчки, жизнь, теперь пустота. Он выпотрошенный. Болезненный.

Шов тянет кожу, но это ничего по сравнению с тем, что внутри. Там, где должен быть он или она.

Где мой ребенок?

Я оглядываюсь, и мир плывет перед глазами, как в лихорадке. Палата. Свет неоновой лампы, мерцающий, как в плохом фильме ужасов, где героиня просыпается и понимает, что что-то не так. Капельница. Провода, опутывающие меня, как щупальца. Аппарат, монотонно пищащий где-то за спиной, будто отсчитывает секунды до чего-то страшного. Рядом пустая прозрачная колыбель.

Пустая.

Современные роддома оставляют детей с матерями. Если они живы.

В груди что-то обрывается, последняя ниточка надежды, натянутая до предела. Сердце бьется так, что кажется, вырвется наружу, разорвет, лишь бы не оставаться в этом аду неведения. Руки дрожат, пальцы впиваются в простыню, рвут ее, будто могут разорвать саму реальность и найти там ответ.

Нет. Нет, нет, нет…

Это не может быть правдой. Не после всего. Не после боли, не после страха, не после того, как я уже почти поверила, что смогу его… ее обнять. В голове всплывают обрывки: крики, боль, чужие руки, хватающие меня. «Держись». Чей-то голос. Его голос. Но где теперь он? Где она? Почему я одна?

Я сжимаю зубы до хруста, чтобы не закричать, но крик все равно рвется из горла, беззвучный, отчаянный, как у раненого зверя, который уже не надеется на спасение.

- Где мой ребенок?! - голос звучит хрипло, чужим, будто это кричу не я, а какая-то другая женщина, измученная и обезумевшая от страха. Звук собственных слов режет уши, кажется слишком громким для этой стерильной тишины.

Тишина.

Она давит, как тяжелое одеяло, душит. Каждая секунда молчания - это вечность, в которой рождаются самые страшные догадки. Может, они не отвечают, потому что не хотят говорить правду? Может, там, за дверью, уже ничего нет…

Потом - шаги. Быстрые, нервные, торопливые. В дверь влетает медсестра, круглолицая, с тугой коричневой косой, и ее лицо - первое, что я вижу в этом новом кошмаре. Оно кажется таким спокойным, таким обыденным, будто ничего страшного не произошло, будто мир не перевернулся.

- Успокойтесь, Елизавета Николаевна. Вам нельзя нервничать! - ее голос звучит как укор, как будто моя паника это всего лишь каприз, а не крик разрывающегося сердца.

- Где малыш?! - я хватаю ее за рукав, трясу, чувствуя, как ткань халата мнется в моих пальцах. Мои руки дрожат, ногти впиваются в ткань, будто через нее я могу дотянуться до правды. - Она умерла?!

Эти слова вырываются сами, горькие, как яд. Я не хочу их произносить, но они вылетают, потому что хуже молчания только ложь.

- Да что вы, Господь с вами! - медсестра вырывается, поправляет халат, и в ее глазах мелькает что-то. Раздражение? Усталость? Но не сострадание точно. - С ребенком все в порядке!

В порядке.

Эти слова должны успокоить, но нет, они падают, как камень в пустоту. В них - что-то недосказанное, какая-то оговорка, какой-то подвох. Если бы все было действительно в порядке, она была бы здесь, рядом, а не где-то там, одна, без меня.

20
{"b":"982962","o":1}